И сегодня бы он вновь и вновь всеми жанрами своего писательского и ораторского труда указывал бы на главную причину, по которой необъятная Россия превращена в пепелище «бесперспективных» селений, и почему народ, извечно стелившийся ковром по кормилице-земле, оказался согнан в кучу и заперт в «удобствах» городов-небоскребов, и почему исторически и культурно заповедные наши земли оказались под слоем тины водохранилищ или в зоне атомно-радиационной безысходности, и почему для славянского мира вдруг стало «нормальным» обратиться в калейдоскоп этнических обломков, и почему центральные средства массовой информации смакуют факт ускоряющегося процесса вымирания русского населения. Отсюда объяснимо то, почему настоящие народные традиции – все, но в частности песенные – искореняются из живой жизни, обвешиваются музейными ярлыками и «совершенствуются» и «оттачиваются», пока не превратятся в хлам показного самовыражения, коим только и привлекать свободного, то есть освободившегося от родной культуры, туриста. Наконец, в сознании все более утверждается мысль: народ жив, пока защищен древней песнью предков. Отступившийся от нее – будет побежден песнею чужеродной.
С Дмитрием Михайловичем Балашовым я была знакома, но далеко не близко.
Все его статьи всегда вызывали интерес, будили мысль. Неординарность – вот, пожалуй, верное слово по отношению к этому ученому. Неординарность, которая не имеет ничего общего со стремлением прослыть оригинальным, с поверхностным взглядом. Напротив, яркость и оригинальность порождены были именно глубокомыслием, целеустремленностью, талантом, умением посмотреть по-своему на, казалось бы, хорошо известное, обнаружить нечто до сих пор не привлекавшее внимание. И еще – способность захватывающе интересно писать и говорить, блестяще выстраивая систему доказательств, высвечивая то главное, что открылось пытливому взору ученого.
Я впервые почувствовала это в далеком 1971 году, на первой в России конференции по народному театру, организованной В.Е. Гусевым в Российском институте истории искусств (тогдашнем Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии). Дмитрий Михайлович откликнулся на приглашение и выступил с докладом, отрицающим принадлежность народного (фольклорного) театра сфере фольклора, в том числе и по отношению к России[126]. С ним в ту пору никто не согласился, впрочем, и позже сторонников такого взгляда практически не появлялось.
Балашов обосновывал свое понимание фольклорного театра, исходя из нескольких общепризнанных посылок. Прежде всего, это неправомерность подхода к явлениям традиционной культуры с критериями, работающими в сфере профессионального искусства[127]: «Деление фольклора на роды – эпос, лирику и драму – целиком перенесено на фольклор из литературоведческой терминологии, а последняя заимствована еще у Аристотеля. Заметим, однако, что понятие фольклора, как явления, противостоящего литературе, в эпоху Аристотеля еще не родилось»[128]. Во-вторых, народная культура не есть неподвижная данность, это процесс с постоянным взаимодействием двух начал: устойчивости (стабильности) и изменяемости. Одной из типологических универсалий фольклора является опора на выработанные стереотипы, канонический характер культурного фонда, отсюда известная повторяемость, формульность всех составляющих народного творчества – от фольклорных вербальных и музыкальных текстов до изобразительного, прикладного искусства. С другой стороны, фольклор, как любое явление творческой деятельности человека, подвержен изменениям, он развивается, трансформируется, и что-то навсегда уходит из жизни, зато появляется нечто новое. При этом форма и содержание (план выражения и план содержания) находятся в сложных отношениях.
В определенные моменты истории на смену фольклорной культуре приходит культура профессиональная, вырастающая на фольклорной почве, но представляющая собой принципиальное иное явление. Имеет место и другой процесс: фольклор начинает сближаться с профессиональной культурой, подражая ей, стремясь приблизиться к ней, и вырабатывает свои формы.