Казаки о чем-то горячо рассуждают. Прислушиваюсь… О сегодняшнем дне. Оказывается, сегодня утром убили Бабиева. Вот почему бабиевцы замялись и мы драпанули. Но как красные очутились в тылу у нас? Хотя теперь все возможно. Я слушаю разговор казаков и ужасаюсь. Мне он запал в голову, и я его хочу изложить насколько помню.
(Разговор казаков.)
– Терентій, а бачив, як підскочив один та хватив Панасюка шашкою? Так бідолага и залився…
– Хіба Панасюка? Охріменка!
– Де Охріменка?.. Охріменко тоді у звязі був ще як ударив Панасюка, а сотник Негайный зарубав його…
– А наш полковник, хлопці, здорово руба, бачили, як вин двух мотыльнув…
– Я не менчь як трех сегодні зарубав…
– Ну трех, я тим яром, що у плавнях, за один налет чоловік чотырех уклав…
– А бачили, як Тимошенка зарубали?
– А грець його зна, кажись, під ним коня ранило, бо я бачив двое на його налетіло, одного він зняв, а другий його…
– А у іх, кажись, тоже наши!
– Ні, донці, хиба наши так рубають![206]
Этот разговор мне запал в голову. Действительно, публика. Им бы только у Гоголя или у Репина фигурировать, и морды есть запорожские.
– Слава богу! – закричал старик. – Капустян, Капустян, – кричал он писарю, – еще одного нашего нашел! Уже два.
Встретили Рамбиевского и еще одного пленного. Подошли Васильев, Солофненко, Головин и еще несколько.
Наш священник, отец Солофненка, остался в плену. Иваницкий, Горпинка и почти все пленные попали в плен. Шапарев с мастерской также попал в плен. Осталась там мастерская, все аппараты и кабель. Нас осталось в команде человек 10 народу, аппаратов 5 и немного кабеля. И то аппараты эти принесены с позиции телефонистами. Один привезен пленным на той двуколке, на которой я ехал в плавнях. Лежим в хате на соломе. Поручик Яновский о нас страшно беспокоится. Достал хлеба, старается, чтобы мы сварили обед. Но охоты нет никакой возиться. Только лежать. Лежим и делимся впечатлениями вчерашнего дня. На нас налетела конница в плавнях в 12 часов дня, а полк стоял на позиции до 4 часов вечера и ничего не знал, что делается в тылу. Как всегда, отличился полковник Логвинов. Все драпают сломя голову, а он остановил свой батальон:
– Батальон, стой! Кавалерия в тылу!
И так отбивался залпами до темноты, пока не зашли в плавни. И не потеряв ни одного человека, прикрывал отход.
Поручик Яновский с Капустяном ехали на гарбе с аппаратами, заехали на середину речки. Паника. Подводчик вытянул шкворень из оси и на передке удрал, а гарба осталась перевернута на средине реки. Недолго думая поручик пихнул ногой аппараты в воду и сам полез за ними по пояс в воде.
Здесь же показалась наша кавалерия.
Бабиевцы наши приняли их за красных и подняли еще большую панику. Бабиевцы, без вождя, были как бараны; они бешено мчались к плавням и рубили по дороге своих, чтобы не задерживали.
Наши подводы за Днепром попали в плен, хорошо, что я не сел тогда. Опять Судьба. Капитана Свирщевского окружили:
– Сбрасывай, – кричат, – погоны! Бросай наган!
Капитан снял с головы форменную фуражку и, пригинаясь, пробрался по кустам в Покровское. Миргородский тоже спасся. Говорят, видел, что красные рубили сдающихся наших. Кухня, которая меня переехала, осталась. Кашевары порезали постромки и верхом ускакали. Эта конница красных пришла с Польского фронта, так как поляки будто бы помирились с Советами. Здесь конница Буденного, Гая, Черной Хмары, Огненная дивизия[207]. Тысячи тысяч. Большинство донцы. Они будто бы кричали: «Станичники, куда бежите?»
Стучит пулемет. Я вышел во двор. Двор наш над обрывом у Днепра. Днепр внизу как на ладони. Мост уже убран. На том берегу сидят трое наших и машут руками. Один бросился в воду и переплыл, а двое сидят. Может быть, то Иваницкий. Красная кавалерия приближается к ним слева из-за кустов.
С нашего берега застучал пулемет. Кавалерия исчезла в кустах.
– Эх, лодку бы им!
Бедняги!
