Значит, Крым сдан. Раз Джанкой оставляют – все кончено. Поймал кусок английского туалетного мыла с ½ фунта (восковое). Выбросили ящик консервов. Банки в ящике лежат плотно. Все копошатся и никак не могут вытащить. Пыхтят, сопят… Одну вытащили, и другие посыпались. Пошла потеха. Ботинки хватают. Один схватил три ботинка и все на правую ногу. Другой – один левый. Какие-то донцы, сговорившись, налетают.
– Что за грабеж? Расстреляем!
Нагайки замелькали в воздухе.
Публика разбежалась. Донцы давай грабить себе. У штаба армии стоит мотоциклетка. (Приехал с позиции мотоциклист с донесением, бросил свою шинель на мотор.) Публика до того разошлась, что утащили и его шинель. Наши, сговорившись, схватили винтовки и разогнали донцов. Мы подогнали подводы. Взяли 6 ящиков консерв, ящик ботинок. Я взял пару ботинок и повесил на пояс на всякий случай.
Уже часов 7 утра. Обозы идут и идут через Джанкой. Нам приказано построиться. Построились. Пошли в какой-то магазин. Переменили винтовки. Выбрали со штыками и шомполами.
Пошли на улицу. Подъезжает на лошади полковник Новиков, командир Смоленского полка[219]. Боевой полковник. Высокий, стройный, в офицерской шинели, шашка с анненским темляком[220]. Он принял нашу группу, человек 30. Мы выступили из Джанкоя часов в 9 утра. Идем по улице. Грабеж идет полный. Какие-то бабы несут муку. Громадные чувалы[221] на спине.
Мы, чтобы пошутить, останавливаем. Они спускают муку на землю, а потом не могут взять их на спину.
Одна баба несет какие-то коробки.
– Что такое? – спрашиваем. – Открой!
Папиросы.
Берем каждый по папиросе.
Смех. Идем дальше. Полковник Новиков впереди на лошади. Рядом с ним едет полковник Сидорович и три ординарца, мы идем сзади. 6-я дивизия, 7-я, наш полк: всего человек 55. Выходим из Джанкоя. Обозы летят в три ряда. Пыль столбом. Уходят бронепоезда. Слышна пулеметная стрельба где-то правее нас.
Прошли уже верст 5. Маленький полустанок. Кое-кто лезет в вагоны стоящего состава. Идем дальше.
Миргородский говорит, что полковник Сидорович разрешил: кто желает, может ехать поездом. Я лезу в стоящую платформу. Это состав какого-то железнодорожного батальона. Они режут провода. Порезали все. Столбы сразу пошатнулись. Железнодорожники все разбежались. Стали на тормоза солдаты. Начальник состава кричит:
– Сигнал три гудка: тормозить! Два – растормаживай!
Перегрузили с другого состава помпы, домкраты.
Едут какие-то кавалеристы. В плащах, как древние рыцари. Двое офицеров подъехали к нашей платформе.
– Наши кони утомились, – говорят они, – сядем в вагон! – Видно, спешат удрать.
Они бросают лошадей, снимают седла.
Какой-то казак подбежал к ним:
– Дайте мне коней, только уздечек не снимайте!
Ему дали.
– На поезде скорее будем в Севастополе, – говорили между собой офицеры-кавалеристы, – а там и на пароходы! – Все думают о пароходе. А ведь нас сотни тысяч. Неужели удастся и мне сесть? Нет, не верится. Страшно и подумать. Двинулись.
Станция Курман-Кельменчи[222].
Поезд, не доезжая, останавливается.
Мы пошли на станцию. Здесь полный грабеж. Тащат с вагонов все. Поручик Лебедев вытащил из вагона накидку-аэроплан. Миргородский на какой-то двуколке снял два фонических телефонных аппарата. Зачем они ему?
Идем над путями. Пути загромождены составами. Стоят два бронепоезда. Лежит перерезанный поездом человек. Выходим на перрон. Миргородский смотрит вправо.
– Что это, – показывает он вправо, – на горизонте?
– Как будто… не то обоз, не то кавалерия…
Мы уже на станции. Бежит навстречу какой-то человек, что-то кричит. Что такое?
– Кавалерия красных на станции!
«Тах, трах, тах!» – затрещали выстрелы.
Что делать? Куда бежать? Нас 5 человек, и без оружия. Поручик Лебедев швырнул свой аэроплан, Миргородский аппараты – и в поле.
– Бежим к бронепоезду! – кричит поручик Кальтенберг.
Но зачем бежать, ведь внутрь не пустят. От какого-то состава отцепился паровоз и унесся вперед. Обозы кинулись влево в поле. Я уже думал забежать куда-нибудь в огород, но потом тоже кинулся в поле. Бежим по ровному полю. «Догонят! – думал я. – Зарубят. Пропали».
Миргородский догоняет какую-то повозку, хватается за задок, хочет вскочить на нее. Я никак не догоню повозки и хватаю Миргородского за плечо. Он кричит:
– Брось меня, хватайся за повозку!
Наконец прицепились. Перевесился через задок и вкатился в повозку. Лежу. Мчимся что есть духа. Вправо и влево бешено обгоняют нас повозки. Несемся по пахоте. С повозок сбрасывают мешки с мукой, с зерном. Дорога от муки как снегом посыпана.
Летит гарба, полна теплого белья. Белье летит на все стороны. Валяются патронные ящики, винтовки, пироксилин, снаряды.
Я лежу на бричке и смотрю в землю. В одном месте валялась пачка связанных денег (по 50 карбованцев). Снаряды красных с воем рвутся рядом. На станции стрельба. Мы уже отъехали верст 7. Станция скрылась. Идем дорогой, быстро, быстро. Село. Едем дальше. Встретили коменданта полка и вестового. Они переодеваются в какие-то зипуны, вероятно, думают оставаться.
