– Мы очень рады, что вы пришли, – тарахтели они, – у нас давно слух был, что вы придете!
– Но мы, кажется, так же внезапно и уйдем, как пришли! – сказал я.
Они страшно удивились моим словам.
– Но вы опять придете? – разом спросили они, и в их глазах была мольба.
– Конечно, придем! – успокоил я их.
Эти строки я пишу в Керчи, уже по возвращении с десанта. Спустя месяц, когда наша доблестная армия двинулась в глубь Северной Таврии, мои слова оказались правдивы. Хотелось бы опять побывать в том имении. Закусив, мы вышли в парк.
Идем по аллее. Солнце тепло греет в парке. Весна в разгаре. На зеленеющих ветвях дерев весело порхают и щебечут птички.
О, если бы за плечами не было тяжелой английской винтовки, я никогда бы не поверил, что мы бродим в тылу у красных, что нас горсть и мы ежечасно можем погибнуть под натиском красной лавы.
К нам подошел старик и снял картуз.
– Здравствуйте, господа! – поклонился он. – Мне ничего от вас не будет?!
– Как? За что? – удивились мы.
– Ну, не мне! – поправился он. – Так сыну моему!
– А сын твой кто?
– Он председатель совета!
Мы переглянулись друг с другом.
– Конечно, ничего! – успокоили мы старика.
Да и зачем он нам нужен, когда мы, может быть, не сегодня завтра будем сами на том свете, если он действительно существует. Мы вышли из парка и направились к имению Филиберга. Имение большое, но в упадке. Дом большой, старинный, с колонной террасой. Вхожу в коридор. Наши уже бродят по дому. Дом давно разграблен дочиста. В зале встретил старика, служившего раньше в имении[99].
– А где ваш хозяин?! – спросил я его.
– Наш хозяин француз, офицером служит, – ответил он, – где-то у вас в Крыму!
– Ну а как у вас хозяйничали большевики?!
– Не дай Бог, что тут они делали! – махнул рукой старик. – Какая была богатая экономия, все, сукины сыны, разграбили. В этом доме все время жил комиссар с пятью солдатами. Вчера удрал отсюда. Жрали и пили вооо как! – провел он ребром ладони по горлу. – А сейчас, когда ничего не осталось, решили завести здесь свиную экономию, здесь будут разводить свиней, а рядом у другого помещика думают коров разводить!
– Да! Им только свиней и разводить! – подтвердил какой-то офицер, проходя мимо нас.
Зал громадный. Остались еще рояль и пианино, перевернутые мягкие кресла. На креслах спали наши офицеры. Один бренчал на пианино. На окнах гардины сорваны, висят только желтые шнуры с кистями.
– Оборвали все занавески, – горько усмехнулся старик. – Штаны все шили!
Вошли в гостиную. Комната чуть меньше. Круглые столики и несколько кресел. На стенах еще остались картины. Масляными красками хорошо изображено бурное море и на его волнах одинокий корабль. И другая – полунагая женщина, окруженная амурами. Картина пробита.
– Это комиссар стрелял из револьвера! – указал старик на дырки в картине.
Следующая комната – большой кабинет, наполненный физическими приборами, гипсовыми статуями, различными снарядами. Масса колб, пробирок, пузырьков и баночек со снадобьями.
Гильдовский уже лазил между баночками, отыскивая свой заветный порошок. Здесь стояла электрическая машина для опытов, Аполлон с отбитыми руками и другие древние боги с отбитыми головами, носами, руками.
Следующая комната – спальная. Громаднейшая, почти квадратная лакированная двуспальная кровать, и больше ничего. Даже, вернее, не кровать, а одна рама кровати.
Следующая комната – музей.
Здесь лежал старинный мушкет, колчан со стрелами, кольчуга, вся ржавая, лук, какие-то дикие камни. Какой-то офицер практиковался попадать стрелой в стену, на которой висел в виде сердца кусок сукна. На стеклянной террасе стояла целая аптека.
