С моря стреляли наши ледоколы и английские миноносцы. Они едва видимыми точками обозначались на горизонте. Выстрела не было слышно. Но разрыв был сильный. Черный столб дыма подымался над геническим вокзалом, где свистел, пуская пары, очевидно, бронепоезд. Морской офицер метался между цепями, махая флажками. Он хотел сообщить судам, чтобы они перенесли огонь в наш тыл на красную конницу. Но на судах, вероятно, не только не видели моряка, но даже не могли отличить, где мы, а где красная кавалерия, и беспрерывно садили по Геническу.
– Не волнуйтесь, господа, не волнуйтесь! – говорит какой-то капитан-самурец, проходя по цепи. – Спокойствие и хладнокровие, господа ротные командиры!
– Алексеевцы, не подкачать имени нашего доблестного шефа, ура! – крикнул кто-то.
Мы бросились на «ура». Красные без выстрела скрылись на улицах города. Мы уже на улицах Геническа. Стреляют из окон. У нас есть убитые. Офицерская рота вся переранена. Больше почему-то в кисть руки или в плечо. Они толпятся около маяка – здесь устроили перевязочный пункт. С судов подошли шлюпки за ранеными. Мне захотелось, чтобы меня ранило. Мы пробиваемся к вокзалу. Там, говорят, наши, которые переправились нам на помощь с Арабатской стрелки. Мы уже недалеко от вокзала. Вдруг из одного дома затрещали выстрелы. Несколько человек сразу упало. Я никогда не забуду пулеметчика бывшей 5-й роты вольноопределяющегося Крыжановского. Он положил «Люис» на тумбу у тротуара и с зверским лицом осыпал дом градом пуль. С дома полетели стекла, штукатурка – он весь был окутан пылью от извести. Наконец пробились к вокзалу. Здесь узнали, что к нам на помощь перешло с Арабатской стрелки две или три роты, но где они? Неизвестно. Узнал печальную новость. Мост через Сиваш сожжен красными. У меня упало сердце. Погибли. Мы уже выбили красных из города. У маяка слышна отчаянная трескотня, там самурцы отбиваются от конницы. Наш «полк» совсем рассыпался по Геническу. Разошлись по домам: кто напиться, кто перехватить чего-нибудь. Было жарко и пыльно. В Геническе полно жидов. Они повылазили из калиток и недружелюбно смотрят на нас.
Я боялся отбиться от своих и пошел к маяку. У маяка окапываются обывательскими лопатами самурцы. Кавалерия, ее несколько тысяч, покрыла собой все поле между Изгуями и Геническом. Самурцы-пулеметчики взобрались на маяк, и оттуда раздался отчаянный треск «Люиса».
– Прекратить стрельбу с маяка! – кричит какой-то офицер-самурец. – Где видано, чтобы с маяка стреляли.
Пулеметчики наполовину разбежались.
– Давай диски! – кричат, а диски все пустые. – Начиняй диски! – а пулеметчиков и след простыл.
У крайних хат сидят и лежат раненые, их много, они ждут, когда подадут лодки, чтобы взять их.
Встречаю своего офицера.
– А где же наш полк? – подошел я к нему.
– Какой полк?! – усмехнулся он. – Вы, да я, да полковник Бузун!
– Куда же нам идти, давайте присоединимся хотя бы к самурцам!
– К этим сволочам………..! – выругался он.
Мы подошли под стенку хатки. Пули с визгом перелетают через крышу и почти отвесно впиваются у наших ног в землю. Баба с криком и причитаниями выскочила из хатки с подушкою в руках. Во дворе стоял привязанный к сломанному колесу теленок, а около него ковырялись в навозе петух и несколько кур. Одна пуля щелкнула в землю между курами.
– Ко, ко, ко! – засуетился петух и забегал встревоженно вокруг места, где упала пуля. Поручик невольно рассмеялся.
Другая щелкнула около теленка.
– Бееее! – испуганно заорал тот и забрыкал задними ногами.
Раненых все прибывало и прибывало. Вдруг близко за домом грянуло «ура». Самурцы в панике прибежали через огороды. Мы выскочили из-за хатки. Вокруг маяка, сверкая шашками, рысью объезжала большевицкая конница. Мчится повозка с патронами. Поручик на ходу вскочил на нее, я тоже прицепился. Я уцепился за задок и крепко держался, чтобы не упасть. Винтовка сползла и бренчала по спицам колеса.
– Брось ее! – кричит мне солдат-подводчик.
Чтобы не упасть, я лег на повозку, держась за ящики с патронами. Подвода с грохотом скачет по ужасной мостовой. Сзади на подводе бренчит, высоко подлетая на воздух, никелевый чайник. Он скачет из одного угла ящика в другой. «Как бы не выпал он», – подумал я, хотел его придержать, но боюсь пошевелиться, чтобы самому не выпасть. Вдруг чайник с грохотом покатился по мостовой. Ничего не соображая, я соскочил с подводы и поднял его. Для чего? Подвода ускакала вниз по улице, а я, как дурак, бежал по улице с чайником в руках.
Несколько пуль свистнуло в воздухе. Меня нагоняет арба. Сидит мужик и два офицера. Я бросил чайник и вскочил на арбу. Мчимся вниз по улице. Отчаянный шум, арба с грохотом скачет по паршивой мостовой, пыль стоит столбом. Уперлись в какую-то улицу. На доме надпись золотыми буквами: «Государственная сберегательная касса». У ворот стоит группа евреев[105]. Вылезли из домов и, наверно, злорадствуют.
Арба остановилась, так как улица сходилась тупиком.
– Где дорога на пристань? – спросили мы жидов.
