Я иду в станицу. Из команды я один здесь, где остальные – не знаю. Теперь в цепи, пожалуй, спокойнее, так как артиллерия красных сосредоточила огонь по станице. Вхожу в станицу, кромешный ад. Мне вспомнилась картина, не помню, какого художника, «Гибель Помпеи»[173]. То же происходило и здесь. Повозки сбились на улице. Зацепились одна за другую и не могли проехать, крик, гам. Стадо овец, телят и коров металось между повозок с ревом и блеянием. Пыль стояла такая, что солнце было багровым шаром, на него можно было смотреть простым глазом. Все закрывало серое облако пыли. Снаряды со страшным треском рвались тут же, но всем было не до них. Крик, вопль, ругань, женский плач, стон раненых, рев животных, треск снарядов и серое небо от пыли. Я думал, что настал страшный суд; ничего не соображая, промчался я через улицу на выгон и в изнеможении упал около каменной ограды.
– Вечная память… Ве-е-ечная па-амять… Вечная память… – пел рядом хор монотонно, заунывно.
У меня все смешалось в голове. Что это?
Уж не попал ли уже я на тот свет?
Заунывное пение, туча пыли, вой снарядов.
«Вероятно, конец свету! – думал я. – Неужели так и не увижу никого дома». Вспомнились слова Христа: «Где застанет Страшный суд, там будут и судить. В поле ли, в доме ли». Я мысленно молился Богу! Опять раздалось заунывное пение. Я вскочил. За каменной оградой было старое заросшее травой кладбище. У одной свежевырытой могилы стояла кучка народу. Священник в ветхой ризе с развевающимися от ветра волосами кадил. Оттуда слышалось пение. Пение обыкновенное, спокойное. Как они не боятся снарядов?
Теперь, лежа на брюхе под повозкой в станице Гривенской (в более спокойной обстановке) и описывая тот день, я удивляюсь, как я вырвался из этого ада. Я и помню, и не помню этот день. Мне и сейчас все кажется, что это было во сне.
В станицу прибыла наша учебная команда и много пленных, которых раньше отправили в Ахтари. Сегодня они удрали из Ахтарей. Рассказывают следующее. В Ахтарях была наша база, огнесклад, интендантские склады. Наш флот, выгрузив все это, покинул берег. Вдруг к берегу подошла большевицкая баржа с орудием и открыла огонь по Ахтарям. Никаких частей, кроме прибывшей только из Крыма учебной команды, в Ахтарях не было. Команда едва только хотела завязать бой с баржей, как в тылу появились красные. Баржа же безнаказанно высадила десант. Внезапно прибывший наш миноносец потопил баржу, но было уже поздно, в Ахтарях были большевики, захватившие целиком нашу базу. Это было дня два тому назад. Даже вчера. Все пленные, прибежавшие оттуда сюда, имеют по несколько брюк, взятых из складов; и то, говорят они, наши интенданты не давали разбирать! – жаловались пленные.
– Все равно бросать, а они не дают!
– Почему же вы бежали? – удивлялись мы. – Вы же пленные? Остались бы в Ахтарях, вам же они ничего не сделают?!
– А вот жалко! – указывают пленные на захваченные брюки. – Останешься, значит, отберут брюки…
Люди из-за брюк не хотели менять партии – об идее и не спрашивай.
Вечером выступили дальше и ночью прибыли в станицу Старонижестеблиевскую, она же по-казачьи Гривенская[174].
Вечером прилетел из Крыма аэроплан и долго кружился над площадью. Мы лежали около повозок. Фоменко на треноге варил кашу. Аэроплан низко спустился и описывал круги, уже видно летчика. Фоменко вскочил, снял фуражку и, махая, закричал вверх:
– Земляк, спускайся до нас вечерять!
Аэроплан действительно спланировал за станицей. На нем прибыл из Севастополя начальник штаба главнокомандующего генерал Коновалов[175], с особыми полномочиями. Первый раз за неделю спал спокойно, на площади под повозкой.
