Мы идем по высокой кукурузе. Красных не видно, где они? Шумит кукуруза под нашими ногами и ломается с треском. Вправо и влево белеют фуражки алексеевцев. Маячит фигура ординарца Пушкарева с полковым значком. Пули беспрерывно с пением шлепают по желтеющим листьям кукурузы. Сзади через наши головы с воем несутся снаряды – это наша батарея бьет беглым огнем. Бабиев крошит красных справа, наши кинулись на «ура». Красные отступают.
– Урааа!
Мы бежим через бахчи, цепляемся, падая, за огудину арбузов и дынь. Обоз наш бешено понесся вперед и обогнал нас на полверсты. Наша батарея бьет на шрапнель по нашему обозу и по нашим целям.
– Передайте на батарею, бьют по своим! – несется крик по полю.
Шрапнель со стоном рвется в воздухе и с заунывным свистом сыплет на нас картечью, оставляя в вышине голубой букет дыму.
– Передайте! Бьют по своим!
Вышли на дорогу. Прорвались-таки. Опять едем на повозках. Мы впереди, артиллерия в средине, Бабиев сзади. Слева откуда-то с воем несутся на нас снаряды. Обозы пошли рысью. Одну повозку разбило снарядом.
Рядом с нами скачет на лошади артиллерийский офицер, он, смеясь, говорит нам:
– Знаете, за всю войну, с четырнадцатого года, я сегодня первый раз только увидел, что обоз понесся в атаку на неприятеля… Разве могли мы не обстрелять его, – смеется он, – когда увидели, что впереди наших цепей несутся повозки… – оправдывается он.
Сзади затрещали винтовки.
– Цепь назад! – Бабиев пошел куда-то влево. Мы рассыпались в цепь. Рядом со мной идет поручик Лебедев.
– Что же дальше будет? – спросил я его.
– А вот так и будет! – рассеянно ответил он.
– Но куда мы идем?
– А вот идем, ищем генерала Шифнер-Маркевича, он, должно быть, тоже бродит где-нибудь, как и мы! Будем пробиваться, как в первом кубанском походе! – добавил он.
– Это будет третий Кубанский поход![171] – воскликнул Дьяков, который шел вправо от меня.
Мы опять идем по пахоте и кукурузам. Отбили красных, движемся дальше. У меня что-то разболелось плечо. Опухло все. Из носа пошла кровь, и никак нельзя остановить. Гимнастерка вся в крови. Я лег на повозку. Кровь пошла со рта. Ротный фельдшер дает что-то понюхать, но ничего не помогает. А главное, нет ни капли воды. Голова разболелась. Я лег на солому в повозке. Плечо болит, голова тоже. Красные допекают артиллерией.
Два казака поскакали к нему. Едва они подъехали к нему, как он быстро повернул лошадь и бросился наутек. Мы, наблюдавшие эту картину, соскочили с повозок и открыли по нем стрельбу. Лошадь упала и забилась в предсмертных конвульсиях.
– Ах, жалко лошадь! – с сожалением воскликнул кто-то.
Казаки с криком подскочили к подстреленному всаднику и вытащили его из-под лошади. Он оказался ординарцем красного полка, ехал с бумагами в штаб дивизии и наткнулся на нас. Бумаги забрали, а его пристроили к пленным, которые шли позади повозок.
Часов в 12 дня мы услыхали шум мотора, на горизонте показался аэроплан. Начались догадки – чей? Аэроплан летел высоко. Смотрят в бинокли. Одни кричат: с кругами – значит, наш, другие – со звездами – значит, красный.
– Расстилай полотнища! – приказал командир полка. – Все равно – наш или чужой.
Сигнальщики наши принялись расстилать полотнища. Какой сигнал? Никто не знал. А все равно. Сделали прямой угол. Аэроплан кружится над нами и спускается над нами все ниже и ниже.
– Наш, наш, урааа! – раздались крики.
Ему обрадовались, как гостю дорогому. Раз наш, значит, весть принес какую-нибудь. Сейчас спустится – узнаем. Но аэроплан кружился низко над нами, а спускаться не намеревался. Мы с жадностью следим за ним – неужели не даст весточки?
