С раннего утра красные прямо буквально засыпали наши окопы снарядами. Мне и Иваницкому приходилось так и бегать из окопа в окоп, со второй линии бегали Солофненко и покойный Башлаев. Его убило приблизительно часов в 10 утра, осколком гранаты. Иваницкий контужен. Я и Солофненко, слава богу, счастливы. У меня в ушах до сих пор стоит визг и треск от снарядов. Не могу уснуть… Скорее бы уехать из этого ада. Башлаев и другие убитые и раненые – человек около 45 – лежат там, их бросили, когда оставляли окоп. Бедняги раненые! Но что мы могли сделать?
Часов в 9 утра первый раз перебило линию. Иваницкий побежал. Едва линия заработала, опять перебило, я побежал. Пули яростно щелкали по кустам и камышу. Я бежал, быстро пригнувшись и пропуская линию в руке. Линия слабее и слабее – вот и порыв…
Только соединил – «Трах-тра-ах!» В 5 шагах рванулся снаряд. Я лежал ни жив ни мертв. Осколки с воем полетели вверх. Вонь, шум, гром. Я уже боюсь и подняться. Дергаю линию. Цела.
«Трах-траах!» – другой снаряд, почти в то же место.
Я обождал паузу после разрыва и, сорвавшись с места, бегом во вторую линию. Встречаю Иваницкого. Он бежит в первую.
– Иди, иди во вторую! – кричит он мне, видя, что я остановился. – Солофненко побежал исправлять в Ачуев!
Прибегаю. Полковник Логвинов сидит у телефона и кричит в первую линию:
– Не выходят? Нет? Держитесь! Держитесь, говорю! Да, да, берегите их… укройте их влево… Да, да, я еще посылаю 2… Что? Первый батальон… Первый батальон… Первый батальон…
Я, не дожидаясь его приказания, вылетел из окопа. Опять порыв. Пробежав шагов 30, встретил Иваницкого. Он лежал под деревом и соединял линию. Я подбежал к нему.
«Трах! Ба-ах!»
Я сразу не разобрал, что случилось. Иваницкий не то нарочно упал, не то его убило. Я пригнулся за дерево. Что такое? Стало светло, светло…
– Я жив, не ранен?! – кричал мне на ухо Иваницкий, дергая меня за рукав, указывая наверх.
Я глянул вверх. Снарядом сбило верхушку дерева, всю листву с ветками, торчал голый ствол. Линии нашей как и не было, черт знает, куда она и делась. У меня был моток кабеля, и мы с трудом опять восстановили связь.
– Смотри, смотри! – кричит Иваницкий, указывая вперед.
Я глянул туда. По всей поляне бежали красные в светло-зеленом обмундировании салатного цвета. У нас зарокотали пулеметы и открылась бешеная стрельба. Мы поскорее понеслись в первую линию. Тут шла горячая работа, все лежали на бруствере и выпускали обойму за обоймой. Пришло на помощь человек 30 со второй линии с полковником Логвиновым.
Красные, невзирая на сильные потери, шли напролом. Одни падали, другие сзади лезли. Было жутко.
– Почему батарея молчит? – кричал Логвинов в трубку. – Батарея! Батарея! Батарея! Черт возьми! – орал он, ругаясь и в Бога, и во что придется. – Связь! – прохрипел он, бросая трубку.
– Я, господин полковник! – кричу я.
– В одну минуту батарею дать… расстреляю!..
Я схватил моток кабеля, запасной аппарат и, забыв про снаряды и пули, колбасой несусь по камышу. Ответственный момент.
Батарея в тылу в версте. Прибегаю, что такое? Батареи здесь нет. Какая-то повозка спешно грузится какими-то мешками.
– Где батарея? – кричу я на солдата, который грузил подводу.
– Сейчас ушла на погрузку!
– Как?.. Куда? Почему?..
– Не знаю! – флегматично отвечал солдат, поднимая с земли мешок с зерном. – Что, красные еще не забрали наших?
Я быстро включил аппарат в брошенную линию.
– Алексеевский полк! Батарея ушла на погрузку!
Слышу такие ругательства, каких я никогда не ожидал от полковника Логвинова.
Бегу обратно. Стрельба почему-то утихла. Наступила зловещая тишина.
Смотрю, навстречу бегут наши, человек 50, до них не дальше ста шагов. Вижу Иваницкого, он быстро мотает на локоть линию.
«Тра-та-та-та-та».
«Свиссссь-взь!» – засвистали пули.
– Полк, стой! – слышу голос Логвинова.
Вижу, остановились, ложатся на поляне. Я, пригнувшись, спешу примкнуть к ним. Подвода, нагружавшаяся мешками, удрала. Около часу мы перебегали назад, отстреливаясь ежеминутно, пока не влезли в свежие окопы. Вечером из Ачуева прислали патрон, продуктов и два «Люиса».
Не знаю, как я жив еще. Верю глубоко в Бога и думаю, что Он сохранит меня и впредь. Мне даже кажется, что меня и не убьют никогда. Иваницкий оглушен. Чудак сидит и головой мотает так странно. Жалко Башлаева, его убило, когда выскочили из окопов удирать. Тогда убило и ранило человек 40 или 45, и всех так и бросили там. Жалко, жалко. Все прильнули к брустверу, накрывшись шинелями, спят, ведь утомились страшно. Сколько осталось народу – человек 60 от полка, а когда высаживались на Кубани в Бородинском хуторе, было тысячи полторы. Правда, здесь только строевые, но и этих было половина полка. А какую сделали пользу. Впереди секреты. Пора спать.
