Позавчера был приказ строгий. Мы отныне не алексеевцы, а 36-й пехотный полк. Терский стрелковый 24-й, сводный Кубанский пластунский 48-й. Это делается для того, чтобы ввести красное командование в заблуждение. Одеваем то же белье, только навыворот, и думаем обмануть. А вчера был курьезный случай. Еще утром обгоняет наш полк на походе генерал Канцеров. Он здоровается с автомобиля. Вообще Канцеров любит здороваться со всяким.
– Здоров, молодец! – кричит он пленному Ушакову.
– Здравь желам ваш-дитсь, – надрывается пленный.
– Какой части молодец?
– 36-го полка, ваш-дитсь!
Генерал выпучил глаза.
– Как 36-го, что это за полк, первый раз слышу!
– Ваше превосходительство, – подошел поручик Лебедев, – согласно приказа…
– Ах! Да! Да! – рассмеялся генерал. – Я и забыл.
Вообще Канцеров большой чудак. В Серогозах идет он по улице. Идет солдат.
– Здоров, молодец! – кричит генерал.
– Здравия желаю! – тихо отвечает солдат.
– Разве так отвечают?.. – укоризненно произнес генерал и слез с лошади. – Садись на лошадь! – говорит он солдату.
Тот повиновался.
– Говори! Здоров, Канцеров!
Солдат смутился.
– Говори, а то в морду дам!
– Здоров, Канцеров! – крикнул солдат.
– Здравь желаю, ваш-дитство-о! – заорал Канцеров на всю улицу. – Вот как надо отвечать, а теперь слезай к…………!
И сейчас Канцеров где-то бродит по берегу и часто включается в линию.
Солнце уже подошло к тому берегу. Мы получили распоряжение смотать линию.
Начали сматывать. Черт его знает! Линия версты 4, и нас только двое. Обвешаны катушками, как верблюды. С трудом пробираемся меж кустов. Наконец дошли до берега реки Конки. Из Ушкалки плывет за нами душегубка. Мы положили катушки и сели. Гребет мальчик. Душегубка погрузилась до самых краев борта.
Пришли в Ушкалку. Поручик Яновский обрадовался мне.
– Вот видите, – сказал он, – вы опять у нас, надеюсь, больше мы не расстанемся с вами!
Дежурю в штабе полка. Штаб полка в хате над обрывом. С обрыва и прямо в Днепр на ту сторону уже наши протянули кабель. Мост сначала начали устанавливать против Ушкалки, как было указано по диспозиции из штакора, но забыли, перевели на ½ версты левее. Это, говорят, тоже для того, чтобы ввести красных в заблуждение.
Ночь. Я вышел во двор. Теплая сентябрьская ночь. Звезды обильно высыпали по небу и ярко мигают оттуда. Внизу на Днепре глухо стучат топоры и мигают фонарики. Понтонеры работают, ни минуты не переставая. Стучат топоры и молотки. Тихо, ни выстрела. Неужели красные до сих пор ничего не знают?
Захожу в избу. Входит командир полка. Он прибыл «оттуда». Сел за стол, что-то пишет.
Входит атаман Бурлак – начальник отряда махновцев. Командир полка встал и подал ему руку. Бурлак был в меховой бекеше, на груди висел полевой бинокль.
– В чем дело? – после приветствия спросил полковник.
– Сегодня мои хлопцы, – сказал Бурлак, – захватили пленных на том берегу, вместе с вашими, ваши взяли и всех их отправили в тыл, а у нас правило – пленных оставлять с собой, а там были хорошие хлопцы, они соглашались служить у нас!
Командир полка посоветовал ему обратиться к коменданту дивизии. Вообще наши стараются с махновцами держаться сдержанно, и они стараются (насколько возможно) быть корректными.
Ночью часов в 12 линия через Днепр перестала работать. Что такое? Продувание есть. Или телефонист спит, или утечка тока. Скорее всего, последнее.
Поручик Лебедев из своей квартиры тоже все время справляется по телефону на ту сторону. Услыхав, что нет связи через Днепр, он немедленно приказал мне ехать исправить линию. Делать нечего. Не хотелось страшно, но придется. Досада страшная. А что, если там дежурный телефонист спит? Разорву на месте.
Я спустился к Днепру. Линия висит с обрыва и уходит в воду. Я потянул провод из воды, чтобы узнать, порван или нет. Но кабель тянется туго. Значит, линия цела или, может быть, зацепилась в воде за что-нибудь.
На берегу тихое оживление. Каюки беспрерывно идут туда и обратно. Переправляются туда какие-то сестры.
Я взял каюк. Гребец был дядько, вероятно, потомок какого-нибудь запорожца. Он гребет, а я вытягиваю из воды провод и дергаю его – туго… Целый, целый! Провода в воде раза в четыре больше, чем ширина Днепра, сильное течение оттащило его вниз на четверть версты. Наконец через час или больше пристали к берегу. Линия в воде цела. Ух!
Черти, значит, порыв на их берегу, и они не могли его исправить. Провод привязан за суки. На берегу у костра сидят наши солдаты.
– Где телефонист? – спросил я.
Они указали назад, в чащу кустов. Я пошел туда. Действительно, под кустом лежал деревянный барабан, и, положив на него голову, мирно храпел Строков.
– Строков! – бешено закричал я и толкнул его так, что он вскочил на ноги.
– А? Что? Зачем?
– Где аппарат?
– А? Вот! – И он указал на барабан.
– Где вот? Дурак!
