Продолжительный наш разговор закончился самыми любезными со стороны императора Вильгельма заявлениями; он простился со мной весьма радушно; но в результате осталось во мне неутешительное впечатление: по всему видно, что Германия слишком уже далеко зашла в своем сближении с Австрией и Англией; нам нечего ожидать от нее искренней поддержки, и притом личные заявления императора, хотя бы и самые чистосердечные, останутся одними платоническими уверениями в дружбе, между тем как на деле политику ведет железная рука германского канцлера, озлобленного лично против князя Горчакова и против самой России.
(Занесенный мною в дневник по горячим следам разговор с императором Вильгельмом не сходен с тем, в каком виде передан он самим императором князю Бисмарку в письме от 5 сентября, помещенном в книге Буша «Bismarck. Some secret pages of his history». По-видимому, внимание императора остановилось преимущественно на той части разговора, которой я, со своей стороны, придавал наименьшее значение [считая ее только вступлением в беседу]. В дневник занесена, конечно, лишь небольшая доля того, что говорилось в продолжение трех четвертей часа.
В приведенной выше книге Буша сохранены драгоценные для истории документы, разоблачающие тогдашние козни князя Бисмарка, опутавшие престарелого императора[56]).
Выходя от германского императора, я встретил нашего государя, шедшего к дяде, чтобы вместе позавтракать перед расставанием. Я успел показать свою новую ленту и доложить государю, что только что имел продолжительный разговор с императором Вильгельмом. На платформе станции увидел я Гирса, разговаривавшего с Мантейфелем;
я подошел к ним и в присутствии Гирса сказал Мантейфелю, что считаю своим долгом передать ему в нескольких словах сущность нашей беседы с императором. Мантейфель одобрил сказанное мною и обещал со своей стороны поддержать перед императором тезис, который я развивал ему. Не знаю, в какой степени можно положиться на искренность фельдмаршала-дипломата.
Вскоре платформа станции приняла оживленный вид; снова стояла рота гренадерского Петербургского полка; мало-помалу скучились все лица обеих свит, и на рельсах уже стояли два императорских поезда: немецкий и русский. Около часа пополудни оба императора вышли на платформу; государь наш ввел своего дядю в вагон и распростился с ним; немецкий поезд тронулся в сторону Пруссии, а мы немедленно же расселись в свои вагоны и покатили обратно на Варшаву.
Приехав туда около 6 часов вечера, отобедали в Бельведерском дворце, пока перевозился багаж с одной станции на другую; около 8 часов собрались на станции Тереспольской железной дороги, где нашли множество военных, чиновников, дам, съехавшихся провожать государя. Вагон императорский был буквально завален букетами цветов. Во втором часу ночи поезд наш остановился в Бресте.
24 августа. Пятница. Переночевав в вагоне, государь в 9½ часов утра произвел смотр 2-й бригаде 17-й пехотной дивизии, в составе которой находится Бородинский полк его величества. Я испросил разрешение употребить время на осмотр крепости, строящихся передовых фортов и вновь выстроенных помещений для интендантского склада. Вот уже третий день погоды ясной и теплой после продолжавшихся до сих пор постоянных дождей как в Петербурге, так и на всем нашем пути до Варшавы включительно.
В пути я имел доклад у государя; читались также полученные дипломатические депеши. Много говорилось о вчерашнем свидании с императором Германским. Я доказывал Гирсу, что все бывшие разговоры не будут иметь никаких результатов, если князь Бисмарк останется в стороне. В немецких газетах уже появилось заявление (по-видимому, официозное) о том, что свидание двух императоров произошло помимо канцлера и не имеет никакого политического характера.
