Были у меня Фадеев и потом здешний городской голова Третьяков для объяснений по предположению их образовать русскую компанию для торговли с Болгарией и судоходного с нею сообщения. Я советовал им привлечь к этому делу московское купечество. [Кажется, они подаются.] Завтра соберутся у меня некоторые из главных тузов.
24 ноября. Суббота. Петербург. Второй день пребывания нашего в Москве был еще утомительнее первого. Утром доклад, затем два смотра в Манеже, в промежутке между ними осмотр храма Христа Спасителя и посещение почтенных стариков Мельниковых; потом завтрак у государя для всех военных начальников; вечером русский театр, откуда поехали прямо на станцию железной дороги, и отъезд из Москвы в 11 часов вечера.
Происшествие 19 ноября наложило на всё наше пребывание в Москве какой-то мрачный колорит. Под этим же тяжелым впечатлением совершился и наш переезд в Петербург. Принимались все возможные меры для предохранения царского поезда от какой-нибудь новой опасности; в этих видах даже не было дано знать в Петербург о часе прибытия, отчего войска Петербургского гарнизона, всё офицерство, начальство и даже императорская фамилия ожидали несколько часов на улицах и на вокзале, при морозе в 16°. Всякие телеграфные сообщения были приостановлены. На беду, ночью поднялась метель, так что пришлось на некоторых станциях остановить поезд и ждать расчистки пути.
Таким образом, мы прибыли в Петербург только около трех часов пополудни и прямо со станции отправились все в Зимний дворец, где отслужено было благодарственное молебствие. При этом находились почти все наличные члены царского семейства (кроме наследника и цесаревны, которые по болезни оставались в Царском Селе) и главные лица придворного синклита. Государь был грустен и серьезен; настроение его отражалось и на всех присутствовавших.
Приехав домой, я нашел у себя ожидавших уже несколько часов начальников главных отделов Военного министерства, адъютантов и некоторых других лиц. Впрочем, они не задержали меня; остальную часть дня я провел с тремя дочерьми и сыном, занимался разборкой привезенных с собою и ожидавших меня бумаг.
Вчера, в пятницу, назначен был смотр всем войскам Петербургского гарнизона; но он был отменен по причине сильного мороза, и я употребил часть утра на разъезды по дворцам. Застал только великого князя Владимира Александровича, который говорил исключительно о неудачной Текинской экспедиции. По возвращении домой я принимал бóльшую часть начальников главных управлений, и разговоры с ними продлились до 6 часов. Вечером завален бумагами.
Сегодня имел я доклад у государя, в присутствии великого князя Владимира Александровича. О политике почти не было разговора. Гораздо позже, как потом я узнал, государь принял князя Горчакова с Гирсом. Я же между тем почти всё утро провел в разъездах: поздравил великую княгиню Екатерину Михайловну по случаю ее именин, посетил 3-ю военную гимназию и сделал несколько визитов; между прочим – государственному контролеру Сольскому, с которым встретилась надобность переговорить по делу Одесской следственной комиссии, и Валуеву, у которого просидел довольно долго. Беседа была интересная: о настоящем натянутом положении и внутренней, и внешней политики, о ненормальном ведении дел дипломатических и проч. Валуев коснулся давнишних своих проектов преобразования Государственного совета; рассказал кое-что о недавнем пребывании своем в Баден-Бадене, где виделся с государственным канцлером.
Среди этого разговора нашего приехал Гирс, который передал нам интересные подробности своей первой встречи с канцлером и бывшего сегодня доклада у государя. Князь Горчаков в присутствии барона Жомини хотел было озадачить Гирса, приняв грозный, начальственный тон; по словам Гирса, произошла сцена довольно бурная: Гирс разгорячился, поднял голос и канцлер укротился. К удивлению, государь как будто не замечает слабоумия князя Горчакова; и надобно сказать, что последний перед государем умеет удивительным образом подтянуться на каких-нибудь четверть часа. Но после такого кратковременного напряжения душевных сил, едва выйдя из дверей царского кабинета, он снова опускается и начинает обычное свое самовосхваление, доходящее до предела, близкого к форме умственного расстройства, называемого «горделивым умопомешательством». Для него не существует ничего в мире, кроме его собственной особы; делами он не занимается, да и не в состоянии заниматься.
