Вчера я пошел прогуляться в гор‹одской› сад. Там я увидел неск‹олько› десятков людей разного возраста с граблями и лопатами. Они сидели на скамейках или стояли на дорожках и мирно беседовали. Я насчитал всего 5–6 человек, которые лениво сгребали листья или подметали… Когда я проходил мимо одной такой кучки, со мной некоторые раскланялись и вступили в разговор. Это все — евреи. Их заставили работать в субботу («где же свобода совести?» — сказал один). К затее все они относились с иронией и явным нерасположением. «Разве тут нет надсмотрщика, — спросил я, — который бы смотрел за успешностью работы?» — «Я надсмотрщик, — отозвался один. — А, что тут! На это бы нанять двух человек, — они сделали бы гораздо лучше. А то отрывают людей от своей работы… Семейство сиди голодное, а они заставляют портных чистить дорожки…» «По барину говядина, по ноздрям запах! — Какова плата, таков и труд…»
Моя Соня и Маруся36 тоже были на работах, — одна от Собеза, другая от Музея. По их словам — интеллигенция, работавшая вместе с ними, — делала, что могла. Маруся, напр‹имер›, окопала в саду при бывшем крестьянском банке пять деревьев и пришла усталая. Работал и Валя Горбачевский37, и Соня. Но, например, рабочие от союза табачников работали так же, как евреи в гор‹одском› саду… «Разве мы будем есть яблоки с этих деревьев?» — говорили они… Тут есть еще и глубокое недоверие к властям. Кто, в самом деле, будет есть плоды этой работы?
Некоторые достоверные сведения о восстании в Водяной. Восстание, кажется, чисто крестьянское. Разведчики стояли с боронами, вооружение — пики, штыки на палках и т. д. Дробниса, Козюру, Коцюбинского захватили, но ни насилий, ни грабежа не было. Один попросил, увидев у Дробниса портсигар: «Позвольте папиросу». Все это рассказывал человек, ехавший в том же поезде: у него был мандат от ж‹елезно›-дорожных служащих. Значит — не коммунист. «Нам все равно погибать, дождя нет, озими пропали»… «В Бога перестали верить, устраивают воскресники…»[60]
В этом мне слышится настоящий народный, хотя и темный инстинкт… Впрочем, посмотрим. Интересно это отсутствие разбоев… Очень много говорят о приговоренных к расстрелу. Четырех коммунистов оставили будто бы заложниками.
Приходил Моисей Яковлевич Острогорский38, профессор гражд‹анского› права, брат Алекс. Як.39, бывшего директора Тенишевского училища. Он сообщил о нескольких смертях. Умер Арсеньев40 (81 года!), умер проф. Исаев41, умер Ал. Острогорский42, умер Малкин… Это из моих знакомых, о которых знал пришедший. Художник Гужавин43 сообщил мне о смерти Ясинского[61]. По его мнению, Ясинский в последние месяцы после превращения своего из поклонника его превосходительства, начальника гл. управления Соловьева, «назначившего» его редактором «Биржев‹ых› Ведомостей», — в поклонника большевизма, приветствовавшего диктатуру пролетариата, как Симеон-Богоприимец, — несколько помешался, ходил без сюртука, в рубашке, подвязанной чем-то вроде веревочки… Но это, может быть, только своеобразное опрощение — «под Толстого»[62].
Умер еще Тимирязев (Кл. Арк.). В «Известиях Всеукр. Центр. Исп. Комитета» от 30 апр. 1920 г. н‹ового› с‹тиля›) № 108 напечатано известие об этом. Умер 28 апреля член Моск‹овского› совета проф. Климент Арк. Тимирязев, перед смертью сказал своему врачу: «Я всегда старался служить человечеству и рад, что и в эту серьезную минуту вижу перед собой представителей той партии, которая действит‹ельно› служит человечеству. Я верю и убежден, что большевики работают для счастия народа и ведут его к счастию. Передайте Ленину мое восхищение его гениальным разрешением мировых вопросов в теории и на деле… Я преклоняюсь перед ним и хочу, чтобы все это знали…»
