Винниченко обратился в большевика. В его газете «Нова Доба», выходящей в Вене, напечатано след‹ующее› известие о бывшем сподвижнике Винниченко46, Петлюре: «Польский министр Патек заявил, что в Польше никто не разговаривает с Петлюрой, как с политич‹еским› деятелем. Мы смотрим на Петлюру, как на атамана бандитов, которого можно использовать в борьбе с большевизмом» (Рад‹янська› Влада 15 травня (мая) 1920 г., № 108). Странное заявление со стороны польского министра, правительство которого все-таки хочет «использовать» Петлюру47. Правда ли?
19 мая напечатано известие от Губчека о приговоре «заседания Коллегии» к см‹ертной› казни след‹ующих› лиц: 1. Ещенко Сем. Влад. за выдачу деникинцам коммунистов и советских работников. 2. Батрака Кирилла Вас. за то, что, под видом красноармейца, производил вооруж‹енные› ограбления селян.
Примечание: приговоры приведены в исп‹олнение› 17 мая 1920 г. Подписи: Председателя губчека Баскакова и за Зав‹едующего› Секр‹етным› Опер‹ативным› отделом Максимова.
Таким образом, приговоры администрат. коллегии даже к см‹ертной› казни входят окончательно в силу. Недавно «съезд представителей Народных судов решил, что дела администрат‹ивной› юстиции должны считаться в пределах компетенции нар‹одного› суда». «Рад‹янська› Вл‹ада›», 1 мая 1920 г., № 97 (112).
Сменен председ‹атель› Ч.К. Баскаков. Говорят, назначают кого-то из Харьк‹ова›. Баскаков на днях зашел к арестованному бывшему офиц‹еру› Семикину: «Ты за что здесь сидишь?..» — «Вероятно, за то, что меня мать родила». — «Я тебя здесь сгною!..»
Может быть, из Харькова пришлют кого-ниб‹удь› приличнее…
Арестован Конст. Маркович Кирик. Был при трибунале. Остался при приходе Деникина. Мне с другими пришлось хлопотать: он действительно оказывал некоторые услуги при освобожд‹ении› арестованных большевиками. Теперь арестован за взятки и грабежи… Говорят, жена делала себе необыкнов‹енные› бархатные платья. Собирается ко мне, чтобы я опять хлопотал. Это, конечно, — пустое. Я за воров не ходатай.
Утром я выхожу в гор‹одской› сад. Солнце поднялось невысоко, и деревья, освеженные дождем, дают яркие световые пятна и тени. Природа весела, бодра и прекрасна.
Ко мне подходит человек с винтовкой. Это сторож городского сада. Я с ним знаком. Как-то на Пасхе я пошел в сад с девочкой, внучкой. Он с каким-то вызывающим видом пошел мне навстречу. Сад официально не был еще открыт. Я прошел через огромную прореху в заборе: зимой разбирали заборы на топливо и теперь с площадки можно пройти в гор‹одской› сад через сад дома.
— Можно здесь погулять? — спрашиваю я у сторожа.
— Нужно дать сторожу праздникового, тогда можно, — говорит он и смотрит на меня тем же вызывающим взглядом. Лицо у него худое, взгляд довольно тусклый. Вид довольно захудалого человека. Я улыбаюсь и даю праздникового. Он, видимо, тронут, и, когда погуляв немного, я иду назад, он выходит навстречу и приглашает погулять еще. С тех пор он каждый раз подходит ко мне и вступает в разговор.
Живет он здесь вдвоем с женой. У жены такой же захудалый вид. Она очень смирная, а у мужа есть что-то простодушно хищное. Жить трудно, а жить надо. Живут в тесной и сырой хибарке и недоедают. Жалование сторожа маленькое. Не хватает на хлеб. И его глаза глядят по сторонам: нет ли где какого источника дохода.
Сегодня у него вид особенно несчастный. Он подходит и садится рядом. Через плечо у него винтовка на веревочной перевязи.
— С обхода? — спрашиваю я.
— Да, с обхода, снизу.
И он утомленно мотает головой по направлению к долине, где расположен нижний сад с чудесной зеленой светотенью. Света ярки, тени глубоки и темны… На противоположном склоне темным пятном виднеется пущенная в сад лошадь.
— Лошадь? — говорю я вопросительно.
— Сегодня уже два раза выгонял, — говорит он устало. — Все пускают… Такой народ, не поверите… Известно, кобишанцы. Я к себе ближе 5 сажен не подпускаю. Говори оттеда! А то — пожалуй, винтовку отнимут, над самим зло сделают. Городьбу еще с зимы разобрали. Теперь где-то лошадей не пустить… Траву топчут, ветки обрывают. Ничего не поделаешь… Вот опять к молодым деревьям идет…
Я понимаю, что ему в самом деле не бежать каждый раз. Наши заборы тоже разобраны: у домовладельцев срублена роща внизу, которой они очень дорожили. Фруктовый сад стоит беззащитный: ограда зияет огромными прорехами.
— Шостый день не ел хлеба, — говорит он неожиданно, и в голосе его звучит тоска… — Вот что наделали…
Кто наделал? До известной степени понятно: владыки настоящего положения, и я даже не спрашиваю. Но через некоторое время он с таинственным видом наклоняется ко мне.
