22. Годовщина войны! Год назад, в полдень ясного июньского дня, начавшегося, как и все остальные дни, из репродуктора прозвучал взволнованный голос Молотова.... и великая гроза началась!
Вначале были иллюзии... постепенно они рассеивались...16-го {X} дело дошло до такой безнадежности — это были минуты непростительной слабости... А затем начался перелом. Теперь мы полны надежды и веры в наше дело и знаем, что победа наступит скоро!
В течение почти года нам удавалось в целости сохранить семью, не разбросаться по разным концам обширной страны, но теперь Вивы уже с нами нет. Теперь мы уже не так грустим, знаем, что ему там будет хорошо. В конце концов это для Вивы даже необходимо, это его воспитает, даст ему дисциплину.
23. Об'явлены результаты первого года войны. Наши потери велики, но у немцев они куда больше. Теперь только поскорее бы открылся 2-ой фронт!
24–25. Каникулы мои продолжаются. Галюська нервничает — нет письма от Вивы. Я ее успокаиваю — мало ли может быть причин. Виву часто вижу во сне.
26. Передавался по радио мой очерк «Фарадей».
27–28. Ничегонеделание. Получил от Радиокомитета мизерный гонорар: 236 р[ублей] за две передачи: «Парашютизм» и «Славные страницы».
29. Получили от Вивы долгожданное письмо. Все благополучно, просто он не писал потому, что не знал своего точного адреса.
Я заболел гриппом — продуло сквозняком, когда ходил в одних трусах. В 4 ч[аса] температура была 38,5°, а к ночи снизилась до 38,1°.
30. Грипп. Температура 36,5–36,8, но слабость и болит голова.
За последние дни перечитал большой том изданных произведений Гл[еба] Успенского. Как он чудесно писал!
Июль.
1. Все еще грипп.
Получено три письма: от Михаила, Анатолия и Паши. Читаю Дж[ека] Лондона: «Солнце красное».
2. Болезнь продолжается — слабость.
3. Слушал радиопередачу о творчестве Алябьева, сопровождаемую романсами. Был исполнен «Иртыш».
Я узнал очень интересную вещь: Алябьев писал этот романс в изгнании, в Тобольске, на берегу Иртыша, а слова к нему написаны пленным шведом, который тоже был изгнанником, угасал вдали от родной страны....
Отсюда возникла прекрасная тема для рассказа (или небольшой повести) «Два изгнанника». Обязательно напишу.
Кстати: Алябьев выведен в одной из повестей Писемского под фамилией Лябьева (заглавие повести забыл, а книги продал). Сослали его за то, что он в пылу карточной игры убил партнера.
4. Устименко пригласил меня на рыбалку, завтра, в воскресенье. Я решил «проветриться» и согласился. Выходить в 530 утра на поезд.
5 (воскр[есенье].) Встал в 5 часов и в 530 мы с А[лександром] Д[емьяновичем] двинулись на городской вокзал. Там встретились с группой преп[одавате]лей Горного Ин[ститу]та, которые тоже отправлялись на эту рыбалку. Где это — толком никто не знал; сели на поезд горветки, а на Алма-Ата I пересадка на рабочий поезд, идущий в Чамалган (в сторону Арыси); назначение 71 раз'езд (2-ая остановка, расст[ояние] — км. 12 от Алма-Ата II). Доехали до 71 раз'езда, вышли. Тот, кто приглашал Устименко, сам не явился; он и на месте предполагаемой рыбалки не был, но уверял А[лександра] Д[емьяновича], что дотуда минут 20 ходьбы. «В 8 часов будем на месте» — говорил он.
Вышли мы в степи, на юге километров за 8 виднелась роща. «Это туда итти» — сказали Ванюков-младший и Матвеев, преп[одавате]ли Минцветмета, которые тоже оказались в группе рыболовов. Показалось далеконько, но делать нечего — пошли. Вышли в 8 часов с раз'езда, а туда дошли только около 11! (Правда, два раза отдыхали
Дорогой у меня от жары разболелась голова и одолела икота, пришлось даже поесть хлеба. Пришел я на место уже больной и почти не мог рыбачить. Ванюков дал нам червей, я поймал штук 5 окуньков и небольшого зеркального карпа, а большей частью лежал спасаясь от икоты. Обратно пришлось выйти в 3½ часа, чтобы попасть к вечернему поезду Чамалган — А[лма-]Ата. Ужасное это было путешествие.Я плелся за А[лександром] Д[емьяновичем], как автомат, все на одном расстоянии шагов за 30 сзади,