Сегодня пришлось встать в половине шестого утра, чтобы не опоздать на поезд в Бриг. Над Цюрихским озером туман. Ездил в Валис. Хотел отправиться из Брига в Рарон, к могиле Рильке, потом в Церматт, посмотреть на Маттерхорн. Но приехав в Бриг, где, кажется, сосредоточены все главные силы обороны Конфедерации Швейцария от врагов (в вагоне ехал с ротой солдат, в зеленых мундирах, серых брюках и голубых беретах, с огромными сумками, они громко говорили на двух языках, смеялись, мешали мне досыпать, и еще — с хоккейной командой, — все вышли в Бриге), я решил погулять по городу, и, наслаждаясь утренним солнцем и видами замка, когда-то принадлежавшего барону Каспару Йодоку фон Штокальперу, он построил его на деньги купцов, плативших дань за проход через Симплонский перевал, находившийся в баронских владениях, недавно замок отреставрировали на деньги тысячи спонсоров, все имена которых выбиты на каменных досках, прикрепленных к стенам замка; наслаждаясь деревянными домами, запахом навоза и горами, обступившими город со всех сторон, я пропустил поезд в Рарон и решил поехать в Церматт. По железной дороге паровозик тащится в гору, в окне водопады, пропасти и ржавый лес.
Через полтора часа я впервые в жизни попал на настоящий горнолыжный курорт. На настоящем горнолыжном курорте нет машин, только электромобили. Там холодно, прекрасный воздух, и уже вовсю катаются на лыжах и сноубордах, и футуристического вида подъемники поднимают туда, где всегда снег. По узким улицам с домами из почерневшего от старости дерева, и все эти дома — почти сплошные пятизвездные гостиницы и шале, ходят японские туристки с большими рюкзаками, в которые засунуто по желтой или розовой розе, и их японские мужья с большими фотоаппаратами (ведь все остальное у японских мужей, как известно, маленькое, для них даже производят презервативы ультрамаленького размера). Цены там на все в два раза выше, чем даже в Цюрихе, там течет бурная горная река, красные рябины, дома на склонах, и над всем великолепием, словно гигантский акулий зуб, возвышается Маттенхорн.
На площади перед церквью проходил мимо бронзового фонтана, изображающего резвящихся бобров на горных камнях, бобры — с блестящими затертым головками. Ко мне подбежал швейцарец средних лет в замшевой кепке и зеленом свитере, тащивший за собой рыжую собаку, на шее которой был привязан красный бант, и спросил, говорю ли я по-французски. Я ответил, что говорю, но ун пё, но я могу по-немецки, мы же в двуязычном кантоне. Тогда он сказал дойч иззт шайсспрахе и спросил, говорю ли я по-английски, я сказал: конечно. Он пришел в восторг и стал гладить бобров по сиявшим на солнце бронзовым головкам и объяснять мне на смеси французского и английского, что если гладить этих бобров так, как он это делает сейчас, то будет счастье, много монэ этсетера компри? Схватил меня за куртку, подтащил к фонтану и заставил гладить бобров. Я сказал мерси и поспешил скрыться от него в церкви, пока он не придумал чего-нибудь еще. Сел на деревянную скамью, дышал ладаном, читал в бревиарии, какие надо читать молитвы за упокой католических усопших.
Потом я поднялся на ледник и осмотрелся вокруг. Но солнце уже исчезло. Маттенхорн стал исчезать в облаках. Еще немного — и начнет смеркаться. Пора было ехать к могиле Рильке. Обратно — час десять в том же красном поезде. С шумными маленькими детьми в вагоне. Мальчик лет семи играл в крестики-нолики со своей старшей сестрой. Дул на вагонное стекло, и пока на стекле держался пар его дыхания, они чертили на нем крестики и нолики. Их совсем малолетний брат ходил по вагону с куском тряпочки вместо соски во рту.
