бодмеровые опусы, написанные коришневыми чернилами на грязно-желтой бумажке, у меня устали глаза, а рядом, напротив, еще работал какой-то бородатый мужик в бордовых вельветовых брюках, который тоже читал какие-то старые письма, все время громко причмокивал, тяжело вздыхал, а иногда вскакивал со своего стула и кричал яволь! И я стал думать, как бы поскорей закончить работу и съебаться гулять по осеннему городу, потому что у Бодмера такой неразборчивый почерк! Просветитель называется! Как же он мог просвещать с таким-то почерком? Я еще попривыкал к почерку и к ученому рядом пару часов, и в конце смог разобрать семь слов, и еще семь слов я разобрал наполовину. Слова были такие: Гофмансвальдау, Лоэнштейн, Грифиус, Мильтон, Тассо, Корнель. Потом я составил карту, какую букву каким образом Бодмер писал, и решил, что на сегодня хватит работать в архиве.
Интересно, как так происходит и что происходит между людьми, которые были близки и вдруг ни с того ни с сего между ними ничего больше нет. Разлом. И пустоту между можно ощутить буквально, почти физически. В словах, которые говоришь или слышишь и не можешь понять, вернее, не понимаешь, потому что кажется, что в них нет смысла, или потому что начинаешь постоянно говорить одно и то же и много раз повторяешь одно и тоже, и смысл произнесенного, известно, теряется с каждым новым повторением, или потому что кажется, что речь чужого рассыпается и перестаешь ее слушать, потому что слушать больше нечего, или потому что тебе повторяют одно и то же, или в молчании. Или в жестах, которые больше не интересно читать, или в положении тел, когда между однажды близкими начинает проходить граница, которую не хочется больше пересекать. Во взгляде, уходящем в пустоту. Короче говоря: интересна природа и умирание душевной (и физической) близости.
В библиотеке английского семинара у окна часто сидит прекрасный светловолосый юноша-филолог с широкими швейцарскими плечами. Когда идешь к библиотеке, видно, как он читает книги, когда было тепло — в белой футболке, сегодня — в сером свитере. Сегодня, когда я шел в библиотеку английского семинара, он сосредоточенно читал. Когда я уходил — захотелось посмотреть на него — я посмотрел и увидел, что он спит, положив голову на стол, и я подумал, что английская литература не одного меня погружает в сон. В доме, где находится английский семинар, жила (в изгнании) Роза Люксембург.
В Цюрихе безупречная осень. Соединение пустоты, багровых и сухих листьев на асфальте, холодного воздуха, электрического света, родителей с детьми в теплых шарфах в полутемноте полуосвещенных улиц. Иногда пробежит спортсмен в красных шортах и белой шапочке.
Туман, похолодало.
Со мной поздоровался бомж, укладывавшийся спать на скамейке в парке. Хотя он выглядел совсем не как бомж, а как клерк, который экономит на съеме квартиры.
На втором этаже английского семинара студенты обступили своего поджарого профессора, профессор объясняет им:
Думал о том, что производители одежды — это фашисты наших дней, они делают одежду, которая хорошо сидит только на стандартной фигуре, надо быть ни толстым, ни худым, соответствовать определенному набору физических признаков, и тогда одежда будет сидеть на тебе хорошо. Если ты не соответствуешь — одежда будет сидеть
(Но всегда, конечно, есть портные.)
Сплю почти на ходу.
Ел полукилограммовую плитку шоколада. Еле доел до конца. Наверное, теперь месяц не буду есть шоколад. Когда ел последние кусочки, думал о том, что шоколад похож на говно.
(Сравнение, разумеется, не ново.)
Тепло в шерстяном пиджаке.
