Дневник 2002–2006 полностью

Вышел из дома — небо уже сверкало молниями. Когда я дошел до остановки, начался ливень. Моего автобуса, как обычно по воскресеньям, не было, хотя он, конечно, должен был бы быть. Ждал полчаса. Ливень колотил по пластиковой крыше остановки. Потом запрыгнул в трамвай, чтобы доехать до Щукинской, а там — до дома через Октябрьское поле. На Строгинском мосту пробка. Когда подъехали в метро, стало понятно почему: все подъезды к Щукинской были в воде. Машины тонули, почти не двигались. Прошел к метро, сквозь толпу, под грохот воды, решил ехать до Крылатского на метро. Заодно разглядывать мокрых от дождя людей. На Баррикадной, когда переходил на Краснопресненскую, мельком видел бурша в футболке с надписью про то, что Прага — это туристский рай и еще что-то, он задирал майку и трогал свой мускулистый живот, а затем увидел на платформе темнорусого тинейджера с красивым лицом и красной загорелой шеей, в серой футболке, на которой было лицо Кафки и надпись Franz Kafka и еще что-то. Я пытался разобрать, что же еще написано на футболке под лицом Кафки, но не мог, потому что на мне были очки для чтения. Тинейджер все время был недалеко: шел за мной в переходе на Киевскую, потом встал рядом, на ступенку ниже, сбоку, на эскалаторе и улыбался, когда я оборачивался, чтобы прочитать, что написано у него на футболке, потом он стоял в вагоне, спиной ко мне, опираясь ладонями на стекло вагонной двери, проехал две остановки, от Киевской до Кутузовской, на Кутузовской вдруг выпрыгнул из вагона и побежал к выходу.

На этой неделе в новостях написали о шестнадцатилетнем юноше, который плыл на лодке, когда его в самое сердце ударила молния. Если бы так умирал какой-нибудь литературный герой, то эта смерть наверняка стала бы отправной точкой для литературоведов и проч. интерпретаторов. Они могли бы написать: жуткая и прекрасная смерть!

Еще я думал о вертеровской смерти, точнее о вертеровских похоронах, точнее о сентименталистском топосе смерти-как-растворения-в-природе. Узнать, сколько стоит в Швейцарии кремация, оставить на счету денег на кремацию, броситься с обрыва где-нибудь в районе Сен-Готарда и попросить развеять прах где-нибудь в горных долинах.

20 июля

Утром на велосипеде поехал на гребной канал. Пробыл там полдня. Сидел на траве, читал. В канале грязная вода. Прыгали драные вороны. На горизонте со всех сторон меня окружали шедевры новомосковкой архитектуры. Ждал, что проплывут какие-нибудь гребцы. Гребцов не было. Завтра поеду читать на людный пляж.

На обратном пути видел коричневую бабочку, сидевшую у грязной лужи. Помню, когда я был маленьким, я однажды жил все лето в какой-то деревне, то ли на Азовском море, то ли под Ростовом-на-Дону. Когда ходил гулять, все время наблюдал огромное количество бабочек с вытянутыми хоботками, сидящих на свежих коровьих кучах. Так я узнал, что бабочки любят говно.

На обратном пути решил столкнуться с симпатичным велосипедистом в форме российской сборной, который ехал мне навстречу. Потом передумал. У меня нет защитного шлема.

22 июля

Обещали гигантскую луну, вон она висит, оранжевая, за окном, еще обещали, что из-за гигантской луны ночь станет светлей, но, кажется, темно, намного темнее, чем обычно, наверное потому, что дни стали короче.

Сегодня, когда спускался в лифте, лифт остановился этажом ниже этажа моих родителей, и в него зашел красавец с оголенным загорелым торсом, хотя и в тренировочных штанах с пузырями на коленях и шлепанцах, но с безошибочным телом и пахнущий мылом. Я, чтобы не рассматривать его и не смущаться, моментально раскрыл книгу, которая была у меня в руках, она уже не влезала в рюкзак, набитый книгами, ксерокопиями и тетрадями студентов, — кажется, «Орнамент массы» Крокауэра, и стал делать вид, что внимательно изучаю оглавление. Он опустил голову, уставился в грязный пол лифта.

Перечитал «Смятение чувств» Цвейга, каталог гомосексуальных клише. Есть все: начиная с греческих атлетов, Платона, св. Себастьяна, Марлоу, Шекспира, Вагнера с Парсифалем, копьем и Ницше, и заканчивая филологией, Уитменом, дегенерацией и телефоном. Страхи: нет ничего ужасней престарелого пидораса, который зловеще, с самым гнусным намерением, подкрадывается ночью, почти в кромешной тьме — лишь свеча, колеблясь в дрожащей руке коварного извращенца, горит голубым пламенем — к постели настоящего мужчины:

«Я остолбенел от ужаса. Мне хотелось крикнуть, но голос не повиновался. Я хотел отпереть, но ступни будто прилипли к полу. Только тонкая перегородка отделяла меня от страшного гостя… Я дрожал, испуганный почти до потери сознания».

Но, как и положено, все закончилось хорошо: