Супруги Ельцины в Париже смотрят, как теннисисты играют в теннис. У Наины Иосифовны прекрасный зонтик
Если человек идет по улице и разговаривает сам с собой, и так увлечен, что ничего вокруг себя не видит, и вдруг неожиданно замечает, что кто-то идет ему навстречу или идет рядом, то он обычно внезапно замолкает. Почему? Оттого, что стыдно разговаривать с самим собой? Или неприятно, что другие могут подслушать, что ты сам себе говоришь?
Моя жизнь, царство неиспользованных презервативов.
Разговаривали с Б о египетских иероглифах. Египетские иероглифы очень таинственны. Потом говорили о писателях. Чем проще сюжет, тем сложней они пишут, чем проще они пишут, тем неправдоподобней сюжет. Потом вышли на ночной проспект: ветер, вдалеке сверкают зарницы, Б сказала: Саша, смотрите как красиво! — Что красиво? — Ну, вон, молнии вдалеке, свет фонарей, ночной проспект.
В метро напротив меня сидел симпатичный русый парень в серых брюках с накладными карманами, в грязных кроссовках, голубом свитере грубой вязки, с огромным жилистым татуированным запястьем. Я смотрел на него, на его запястье и думал: этот — точно гомофоб, подойти к нему, попросить меня выебать, неужели он смог бы меня убить. В макдональдсе за соседним столиком сидели странные молодые люди, обсуждали какие-то тайны, секретные письма, один не должен подводить всех.
Парвеню — герой нашего времени, нашей страны. Провинциальные карьеристы, приезжающие из своих грязных деревень покорять столицу, рвущиеся наверх, идущие напролом, по головам, по трупам, — они повсюду, как тараканы лезут изо всех щелей, разносят свою деревенскую грязь.
В половине пятого утра небо на востоке на мгновенье окрасилось в пурпурный цвет, а потом снова стало серым.
Англичанин прислал мне на день рождения книгу про зомби. Книга была завернута в желтую бумагу, на пакете он старательно вывел кириллицей мои имя и фамилию: хай Алекс, радуешься ли ты приходу лета, люди исчезают, письма остаются.
Ездили с Денисом покупать ему рубашки. Мне кажется, он стал другим, став отцом. В магазине я просовывал голову к нему в примерочную кабинку и смотрел, как он раздевается, одевается, надевает рубашки, снимает рубашки, смотрится в зеркало, смотрел на его бледное рельефное тело и как будто бы был счастлив. В наготе, лишенной покрова, отсутствует прекрасное, но юноша, снимая с любимой одежду, не из сладострастия, а ради жизни, не смотрит на ее обнаженное тело и поэтому видит его красоту. Действия юноши, обусловленные прагматическими обстоятельствами, превращаются в шифр метафизической первоосновы текста.
Ходил на концерт. Слушал симфонию Брукнера. Среди публики было много мужчин в розовых галстуках.
После концерта культурная элита Москвы поспешила к своим автомобилям, чтобы поскорей доехать до сада Эрмитаж, где в честь оркестрантов был дан ужин. Меня, на один вечер тоже примкнувшего к культурной элите, согласилась отвезти в сад Эрмитаж немногословная женщина по имени Оля. Она распахнула передо мной дверь своего черного джипа Лексус, и я в него залез. Там на заднем сиденье уже сидели две пассажирки, и им не терпелось поговорить с Олей:
— Оля, Оля, а что на тебе такое за платье красивое? Небось Шанель? — спросила одна дама с заднего сиденья.
Оля молчала.
— Или этот, ой, Диор? Диор сейчас такие делает… Ой, или наверное, этот, Хер-мес. Прямо его стиль и цвет такой модный сейчас в Париже, и фасон, все сразу бросается в глаза.
