«Дорогой Анатолий! Я сразу получил два письма, требующих некоторых раздумий и точного и обстоятельного ответа. Как говорится – ноблес оближ. Это Ваше письмо и, как Вы пишете, – от моего филадельфийца. Практически, и там и там – одна тема, взятая с разных концов. Филадельфийцу я уже написал недели полторы назад и с тех пор так и не заглядывал в свою почту, и вот отвечаю на два не коротких сообщения, которые я читал не по мере поступления, а скопом, по мере расположениях их в компьютере. Они меня просто огорошили. Я уже давно не встречался с таким положением, чтобы кому-то из наших бывших соотечественников, т. е. людям, рожденным в России, не давали визу с приглашением МГУ. Мне кажется, Вы никогда резко не высказывались относительно положения у нас в России и с экономикой, которая, как Вы видите, сейчас бедствует, и по поводу политических проблем, которые всегда выглядят догматически: телевизионно-виртуальная часть и суть действительности. В чем же здесь причина? Я полагаю, что это всё Ваши недруги по Сорбонне и их ретрансляторы в Москве.
Сегодня утром по радио говорили о том, что демографический состав Москвы сильно изменился. Например, кавказцев стало в 10 раз больше, а евреев – я цитирую – уже не два процента, а ноль целых, семь десятых… Записав это экзотическое сообщение себе в Дневник, услышанное мною от вполне либеральной радиостанции, я тут же сделал собственный комментарий, автокомментарий – вот теперь уже, по мнению некоторых, я могу смело называться антисемитом. Тема эта застарелая, кислая, и мне – да и Вам – здесь всё ясно. Я с удовольствием прочел план Конференции, в которой Вы должны были участвовать, и опять удивился нашему посольству во Франции и нашей политике. Боюсь, что этот шаг сделает Вас, вполне лояльного человека, некоторым скептиком относительно наших русских порядков. Впрочем, мы все здесь скептики.
Теперь о Вашем письме. Если говорить прямо – для меня эти несколько страниц – текст, к которому я буду возвращаться не один раз. Особенно много для меня закрыто, потому что у этого старого человека все-таки не хватает определенных знаний, и, собственно говоря, я сейчас пишу и фантазирую как бы поверх Вашего текста. Огромное спасибо за идею относительно «замедления». Теоретически я все это очень хорошо понимаю, и много раз внушал своим ученикам, что это «замедление» – вообще основа большой литературы. Только умение рассмотреть момент с точки зрения многих ракурсов есть некоторые предпосылки для успешного решения. Конечно, как Вы пишете, феминизация и сверхфеминизация литературы не способствует решению невероятных русских проблем в литературе, которая осталась без подлинного героя и которую в первую очередь этим можно охарактеризовать. У нас в Литинституте произошел один любопытный эпизод. Шла конференция, в которой принимала участие очень известная писательница Татьяна Толстая. Я вошел в аудиторию в тот момент, когда одна из наших девиц-писательниц (а Литинститут феминизирован как ни одно учебное заведение, потому что каждая молодая девица хочет стать или актрисой – раньше хотели стать проституткой – или писательницей – так вот в этот момент одно из этих высокоталантливых существ, планируя получить совершенно определенный ответ, обратилось к Толстой с вопросом: как она относится к активному появлению женщин в отечественной литературе. Ответ был очень неожиданный: в принципе совершенно не возражая тому, что дамы пишут, Толстая уклончиво сказала: «Но у мужчин это получается значительно лучше».
Я долго буду разбираться с описанным в письме миром писателя и кое-что даже перечитаю, В это воскресенье перечитывал, кстати, «Тараса Бульбу». В принципе, мы сеем иллюзию, когда думаем, что знаем классику, в лучшем случае мы помним ее по школе или университету. Перечитываем ли мы ее? Из Вашего письма я понял, что подобное перечитывание должно иметь место каждый день, как утренний каждодневный душ, постоянно.
Что касается Ваших характеристик Шишкина, Чупринина и Топорова – всё это абсолютно адекватно и моему представлению. Мне кажется, что это люди чрезвычайно суетливые и в утверждении себя и в утверждении своего главенства в литературе. Сколько раз – и между прочим крупные критики – писали о невероятной скукотищи, которую распространяет вокруг себя Шишкин! Из всех троих Топоров, который «сын юриста», на меня производит наилучшее впечатление. В своих суждениях он не спускает никому. А что касается Ваших славистов, которые очень сильно мутят воду в нашей литературе в силу современных обстоятельств, – то о них уже столько переговорено!
Собственно, пока всё. Обязательно в ближайшее время посмотрю все интернетские сноски в Вашем письме. Мне ничего не остается теперь делать кроме того, чтобы как-нибудь, при оказии, навестить Вас.
И последнее, относительно всех маленьких статеек, включая статейку в «Литературной, учебе». Не думаю, что здесь есть какой-то план, просто недостаточная чуткость и тот апломб, который позволяет судить о литературе без совершенно необходимой для этого внутренней рефлексии.
