По радио объявили, что в субботу рано утром в Храме Христа Спасителя будут отпевать С. В. Михалкова, и я решил ехать в Москву, чтобы рано встать и пристроиться к очереди. По дороге завез всю компанию на дачу к С. П., там ревизия недавно возведенной отопительной системы – комфорт стоит дорого. В принципе, я человек городской, и хотя и люблю «деревню», долго за городом находиться не могу – мой удел мотаться туда и сюда. В Москве сразу же принялся за хозяйство: доваривал варенье, нажарил себе кабачков, которые уже две недели томятся у меня в холодильнике. В этот момент Сергей Пархоменко, не без томности в голосе, говорил о С. В. Михалкове, отдавая должное его знаменитым детским стихам, но постоянно упирая на то, что старый, теперь уже умерший поэт три раза переписывал текст гимна, все время пристраиваясь к текущей власти. Слегка прошелся и по «племени», по Никите Сергеевичу. Здесь же подпел ему какой-то слушатель из Ленинграда, взволнованно назвав покойного «помощником палача», видимо, имея в виду Сталина. По Сталину тоже внезапно в эти дни возникла целая дискуссия. Реставрируя станцию метро «Курская», строители возобновили прежнюю, снятую при Хрущеве надпись из первого михалковского гимна: «Нас вырастил Сталин…». Скандал идет страшный, но хватит с нас и того, что столько разрушено памятников и царской эмблематики – это то, по поводу чего следующее поколение будет задавать вопросы. Вот так я все слушал, и вдруг объявили, что буквально сейчас в Храме Христа Спасителя начнется прощание с С. В. Михалковым. Как там будет завтра, я не ведаю, может быть и толпа, как во время похорон Зыкиной и Солженицына, сразу же одеваюсь и еду на метро.
По дороге долго думал о покойном, с которым был неплохо знаком. В общем-то, он прожил жизнь так, как хотел бы прожить каждый. Во всех инвективах, направленных в сторону покойного, много зависти. Прожил жизнь, конечно, на острие ножа, но, вспоминая все, что я о нем слышал, должен сказать, что он был человеком, не стремящимся делать людям зло, и всегда был готов прийти, если мог и если это не задевало его, на помощь. С его уходом многое в нашей писательской жизни изменится.
Такого многолюдства, какое было при прощании с Солженицыным и Зыкиной, не было. Никакой очереди, в храме не больше ста человек. Покойный лежал в центре храма, рядом с патриаршим местом, за специальной загородкой, которой обнесена вся центральная часть. Гроб был огромный, с откидной крышкой, лицо Сергея Владимировича я различал сквозь туман. На лбу покойного лежала бумажная лента с молитвой.
Здесь же в избранном месте сидели члены многочисленной семьи. Я узнал и молодую в черном и, как мне показалось, похорошевшую последнюю жену покойного, и Никиту Сергеевича, который крестился, повторяя крестное знамение за монашкой, читавшей псалтырь, узнал Анну, дочь Н. С. и первого сына Михалкова-Кончаловского Егора. Его-то я хорошо помню, он приезжал ко мне в институт за дипломом кинофестиваля. Сначала в храме горел большой праздничный свет, в одиннадцать его пригасили, и атмосфера стала таинственнее. Никита Сергеевич каждый раз вставал и троекратно целовался с каждым, видимо, высокопоставленным человеком, который проникал за загородку.
Когда уже через час я выходил из храма на пустынную паперть, то ближе к проезжей части увидел группку сравнительно молодых, лет тридцати, людей с букетами цветов. Видимо, они готовились идти в храм, а пока весело и дружелюбно читали наизусть стихи покойного поэта. Это, пожалуй, главное впечатление от всей этой церемонии.
Последний штрих. Кажется, в храме, но по другую сторону от меня я видел Арсения Ларионова. Я хотел было к нему подойти, чтобы сказать: «Арсений, неужели ты не понимал, что никакого письма против тебя я никогда написать бы или подписать не мог?» Но не подошел, а потом все растворилось в тумане.
