Дневник. 2009 год. полностью

29 августа, суббота. Весь день читал роман Сережи Самсонова«Аномалия Комлева». В аннотации сказано, что Самсонов написал книгу, равноценную по масштабам «Доктору Живаго» Бориса Пастернака, «Жану-Кристофу» Ромена Роллана, «Импровизатору» Ганса Христиана Андерсена» Сказано здесь же и об игре метафор и образов. Вот это действительно здесь есть. Это удивительный дар у Сережи, еще больше расцветший после института. В свое время недаром, видимо, я, когда он был еще студентом, напечатал в нашем институтском журнале его роман. Но в чем-то роман Сережи меня разочаровал. Еще раньше мне казалось, что умение выписать, изобразительная доминанта у него превышает и социальную, и философскую, а проза – это, как говаривал Пушкин, мысль, мысль и мысль. В описании музыки это уже несколько устаревшие пафосные приемы, а другого и нет. Но, к сожалению, он очень продвинулся в описании секса, правда, делает это с удивительной литературной откровенностью – здесь он, безусловно, нов. Чем-то мне этот роман показался похожим на роман Минаева. Естественно, в рейтинге я все же поставлю ему высокую оценку – судим ведь, сравнивая с другими, а что касается моих завистливых замечаний Сережиного преподавателя, так сказать, запустившего его на это поприще, это уж мне простится. Молодец!

30 августа, воскресенье. Ночью же, когда наступила бессонница, добрался до седьмого номера «Нового мира» и прочел крошечный рассказ Олега Зоберна «Жертвы объема». Каким-то невольным образом этот рассказик связался у меня и с романом Сережи Самсонова, и с собственным так называемым творчеством. Это диалог некоего покупателя-заики и молодого продавца в книжном магазине.

« – Унылые произведения, – продолжает заика. – ни уму ни сердцу. Романы ва-васновном. А все просто, вот тебе, ба-ба-баловень судьбы, рецепт востребованного сейчас романа: пе-первое – проекция экспрессии, второе – контроль над ре-ре-рефлексией, а третье – поклонение объему… Словесность на-надо спасать.

Леша успокаивает себя, думая, что это всего лишь неизбежная часть работы – терпеть темных личностей, и, по-прежнему не подавая виду, что раздражен, спрашивает:

– А как ты хочешь спасти словесность? Ввести цензуру?

– Нет, ба-ба-баловень судьбы. – Заика нахмурился. – Не цензуру, а редактуру. Большую. Ты же ничего не имеешь про-против редакторов?

– Ничего, – отвечает Леша. – но не надо искажать значение слова «редактор», это неправильно.

– Тогда что правильно? – не унимается заика. – Правильно, ка-кагда объем повсюду и губит смысл? – Он наугад берет со стеллажа толстую книгу в черной суперобложке и трясет ею. – Вот па-па-пасматри! Теперь каждая сволочь на-наровит роман написать!. . В будущем критики назовут большую часть са-са-савременных писателей «жертвами объема». Понял, ба-баловень судьбы?»

Мне показалось, что это почти гениальный анализ современного состояния литературы. Ночью же прочел очень ловкую статью С. Ю. Куняева в «Нашем современнике» «Истерика пана Помяновского» – в ней не только сражение с польскими антирусскими СМИ, но и романтическая битва Куняева за некоторую объективность в восприятии истории. Да разве она существует! Я вообще-то зря последнее время не читаю «Современник», здесь много интересного и для меня важного. Есть в его борьбе и вещи смешные. Оказывается, этот самый пан Ежи Помяновский, с которым сейчас идет полемика, старый герой журнала, который когда-то, в 10-м номере за 2003 год, фигурировал, по мысли Куняева, под другой фамилией в повести «Бродячие артисты» – под именем Ежи Самуилович Либерсон.

По какой-то странной ассоциации вспомнил, что еще вчера решил, что надобно записать в дневник вчерашний же крошечный эпизод. Утром, чем-то занимаясь на кухне по хозяйству, я слушал прекрасную и полную передачу по «Эху Москвы» о музее-усадьбе «Архангельское». Все так обычно и идет в руку. Казалось бы, только что я прочел в интервью покойного Саввы Ямщикова о М. Е. Швыдком, где говорилось и о куске Рижской автострады, «отрезанном для его дачного участка», а это, если мне не изменяет память, где-то рядом с Архангельским. Я пишу об этом еще и потому, что видел, довольно, правда, давно передачу, где еще фигурировали какие-то спиленные деревья, и твердо помню: упоминалось Архангельское, и снова возникает та же самая география.