«Власовцы – хуже немцев зверье!» – «Дать бы по ним очередь, чтобы не встали!» – «Мы без рук, без ног, а они морду нажрали на гитлеровских харчах!» – «По нужде сволочей ведут? А их бы в дерьме топить!» – «Щира Украина! За сколько карбованцев советскую власть продал?»
Словно не слыша издевок и проклятий, власовцы – чубатые, мордатые, все в немецкой «зелени» – шагали молча, их здоровенные кулаки были заведены за спину».
Внезапно героиня видит среди строя власовцев знакомого человека.
«– Золотая артистка! – раздалось вслед за «сестрицей». Отодвинув гипсовые руки, вылезла из «увечной стены» в коридор и побежала за тяжелой спиной в стеганке.
– Макарыч!… Макарыч!… – кричала я. Макарыч оглянулся.
– Не виноват! Светлым образом матушки твоей клянусь – не виноват!
– Вы видели мою мать? Где? У партизан?
– Не виноват я!
– Все они, гады, не виноваты! – Солдат, прыгая на одной ноге, ткнул Макарыча костылем в спину. Макарыч пошатнулся, толкнул в плечо беззубого, тот упал.
– Бей их, гадов! – завопили раненные. – Бей, чтоб не встали!
Стены коридора сомкнулись, и все смешалось. Костыли молотили по коленкам, гипсовые руки растрескивались на затылках. Власовцев сбивали с ног, топтали. Поверженные матерились, огрызались, вопили…
Конвойные начали стрелять в воздух. Хрипы, стоны, яростный мат – не утихали».
Теперь, собственно, еще один эпизод, уже относящийся к «творческой деятельности». Актриса и будущая студентка Литинститута мастерит драматическую композицию из «Молодой гвардии» Фадеева. Это материал для драматического коллажа, который будет разыгран на сцене. Какая жалость, что эти строчки не попали мне в руки, когда я весною писал предисловие к роману. Если будет возможность, обязательно вставлю этот фрагмент в материал, который Максим Лаврентьев обещает напечатать в «Литературной учебе».
«… Я взяла ножницы и не клей, а иголку и белые нитки. Листы своих сочинений и монтажи из чужих я не склеиваю, а сшиваю белыми нитками.
Что можно выкроить и сшить из «Молодой гвардии»? То Гоголем пахнет, то Львом Толстым, то… Лидией Чарской, а то… газетой. «Разгром» и «Последний из удэге» (начатый и неоконченный) по своим литературным достоинствам несравненно выше «Молодой гвардии».
Это все, несомненно, однако прочитав роман в первый раз, я была потрясена. Я злилась на Фадеева за «руки матери», о которых слагает стихотворение в прозе Олег Кошевой. Меня возмущал предсмертный монолог Олега. Мальчика автор поставил в позу оратора. И где? В фашистском застенке!
Но, дойдя до перечисления имен замученных и растерзанных, я плакала. Олегу было шестнадцать лет. Как он руководил подпольной организацией, я не представляла. И по роману этого представить нельзя. Я думала, что убили не отважного руководителя, несгибаемого подпольщика, а ребенка-заику. И это было страшно. Но, вообще-то, конечно, Фадеев с ужасами перехватил.
«… Опасаясь, что не все погибнут в шурфе, куда одновременно сбросили несколько десятков тел, немцы спустили на них две вагонетки. Но стон из шахты слышен был на протяжении нескольких суток…» Но смерть нескольких десятков ребят, школьников седьмых-десятых классов, – это не вымысел.
…Напыщенный слог. Чрезвычайно длинные периоды. Пока Уля Громова лилию сорвет, она полчаса декламирует. Обойдемся без лилий! А сразу! С разгона! «Девушка бежала по выжженной степи…»
Ножницы заработали, белые нитки сшивали то, что им следовало сшивать».
Из чего же состоит литература?
Возможен и вариант «Астольф де Кюстин. «Алло, маркиз!» А так: «Алло, 2005-й»?
