В своей теоретической работе Шувалов анализирует ряд поэтов советской эпохи и в качестве источника общей работы приводит, в том числе, и тринадцатитомное собрание сочинений И.В. Сталина. Здесь, критикуя Шувалова за некое легковесие собранного материала, Л.Г.Баранова-Гонченко полемически совершенно блестяще приводит документы, напечатанные в этом собрании. Если читал Сталина, то куда ты при этом, батенька, глядел? Для меня это тоже отчасти новость. Но автору работы надо об этом знать четко! В таком случае, возможно, удалось бы избежать не всегда точных исторических суждений.
«Циркулярное письмо 1923 года, N 30» - указание Троцкому «Об отношении к религиозным организациям», в котором -
1923 г. Строго секретно.
1939 г. Опять Сталин - Берии.
И, наконец,
Под вечер уже по городскому телефону домой позвонил Юра Поляков, поговорили с ним о литературной ситуации, в частности, о премии «Юрий Долгорукий». У него сведения, что прошлый раз московское жюри в Таллинне не очень благоволило к русским писателям в Эстонии. В процессе разговора возникла и ситуация с Международным Литфондом. Ваня Переверзин потихонечку проигрывает судебные дела. Недавно в пылу споров, выходя после очередного проигранного дела из суда, он ударил Надежду Кондакову. Милиция, шум, врачи, экспертизы. «Литературная газета» в ближайшее время об этом подробно напишет.
Писал ли я о том, что, когда весною был в Киеве, то познакомился с неким писателем Александром Апалковым? В свое время что означает, еще в советское - он закончил институт и был профессиональным переводчиком. Если коротко, то, когда все развалилось, он нашел свою нишу и стал издавать журнал русской и украинской литературы на немецком языке. Журнал коммерческий, подписчики живут в Германии, это и понятно, там наших бывших соотечественников немало. Поговорили в Киеве, пофантазировали, я прислал Александру «Марбург», изданный «Дрофой», он мне в ответ - два письма. Первое - о том, что хорошо бы взглянуть на журнальный, более короткий вариант, это понятно, а второе, менее обнадеживающее, - «читаю вашу книгу с прицелом на трудности перевода». Здесь мне тоже все понятно и, ясно, что надежд у меня немного. Фраза о трудностях продолжена так: «Однако благодарю Вас за смелое и верное слово. Собственно тут - те сложности». Но уже дело как-то сдвинулось. «Я уже говорил с моим компаньоном, Шелибергом, о «Марбурге». Примерно в начале осени подъедет переводчица из бывшей ГДР. Она владеет русским «в совершенстве», если так можно владеть родившемуся в Германии…»
Надежд, повторяю, я испытываю мало, но когда принес домой ксерокс «Марбурга» и принялся читать лучшую в журнале главу, а именно - первую, буквально списанную с меня и нашей былой с В.С. ситуации, я вдруг понял, что имею полное право вставить ее в будущую книгу о Вале.
С Леной дошли от института до Охотного ряда. Долго смотрел ей вслед, когда она шла к станции «Площадь Революции». Кроме Валеры и его сыновей, это, пожалуй, единственное для меня родное существо. Что-то есть в зове крови и в кровном родстве.
Теперь к студентам. Прочел «"Упражнения». Рассказы» Ольги Калмыковой. Я эту девушку смутно помню по фамилии Бритвина и как ученицу Анатолия Приставкина, теперь она заканчивает у Анашенкова. Судя по рассказам, вещи все не новые, нынче Ольга работает здесь со мною рядом, на Юго-Западе, в театре Армена Джигарханяна. Вообще-то занятно получается - театр здесь, а Армен живет в Америке. Это все гримасы нашей Перестройки. Со временем ведь, наверное, или сам он или наследники продадут и театр, и здание. Кстати, от Владимира Харлова я узнал, что возможна приватизация института. Вот это будет занятно!
