Совершенно неожиданно у меня состоялась встреча с Владимиром Васильевым, легендарным танцовщиком Большого театра. Я раньше смутно помню, как здоровался с ним, встречаясь, но теперь нас посадили рядом и до спектакля и в антракте мы поговорили. В основном, я спрашивал, он отвечал. Фиксирую только главное. Васильев не говорун. Он сказал, что традиции только потому и сохраняются, что каждое поколение к этим традициям добавляет нечто свое. В данном случае вспомнили о «Жизели». Потом поговорили о Большом театре, который уже перестает быть театром репертуарным, а дает лишь 5-6 спектаклей после премьеры, на которые выделяют деньги спонсоры и министерство. Потом - новый спектакль, Таким образом, можно сделать вывод: театр только обслуживает денежную элиту, элиту любителей, которые хотят все нового и нового. Кстати, тут же я вспомнил нашу стенографистку Екатерину Яковлевну, рассказавшую как-то, что еще девочкой, ученицей девятого класса, прослушала все спектакли Большого, потому что за всего 70 копеек брала билеты на галерку. Искусство принадлежало народу. Выглядит Васильев хорошо, лишь модная седая щетина на щеках. Глаза у него, блондина, к моему удивлению, карие и, я бы сказал, небольшие. Сейчас он готовит какой-то спектакль с Зельдиным к юбилею драматического артиста. Начиналось все с танцев - «Учителей я превзошел и славился средь итальянцев своим живым искусством танцев», а закончилось компоновкой всего текста спектакля.
Собственная судьба - это и есть самое интересное в каждом человеке. Спектакль с Зельдиным и будет рассказывать о его судьбе. Здесь не могу не вспомнить и некое общее телевизионное рассуждение относительно Пугачевой - в ее песнях всегда слышится некая исповедальность, что-то пережитое ею самой… «Эй, вы там, наверху…» Вот это и делает искусство искусством. И еще то, что всегда трудно поддается анализу, но запоминается зрителем.
С Васильевым было переговорено достаточно. Поразило меня и то, что он, как и я, ходит в шерстяных носках. Мы сидели в первом ряду, буквально врезаясь в сценическое пространство. Когда он заложил ногу на ногу, я увидел шерстяной носок над ботинком и спросил: «Мерзнут?» Он сказал: «Мерзнут». У меня тоже мерзнут. И тут я подумал, что это дефект очень многих трудившихся в юности людей. Он танцевал, а я просто до пятидесяти лет - бегал. Но и возраст тоже кое-что значит.
Я теперь в Московском отделении на жаловании, но интересный подписал по этому подводу договор, где перечислены только мои обязанности, без указания суммы, которую мне платят, - 3 тысячи рублей в месяц. Ровно на эти три тысячи рублей я и дал советов на заседании правления.
