Уже утром начал читать третий номер «Нашего современника» за прошлый год. Особенно интересного пока в книге Сережи Куняева о Клюеве я не нашел. Но одно очень важно - постепенно проникаюсь красотой и самобытной мощью клюевских стихов. И публицистика в этом номере не очень сильная. Занятным показался только анализ работ, которые последнее время оказались финалистами «Большой книги». Досталось всем - и Илье Бояшову, и Александру Иличевскому, и Владимиру Костину, и Владимиру Шарову. Ну, предположим, Иличевского и Шарова я читал. Выписываю здесь кусок из рецензии, связанный с романом Паши Басинского "Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Половинкина». Об этом самом романе года полтора назад в Болгарии мы говорили с Наташей Поляковой. Кстати, Басинский один из всех финалистов премии оканчивал Лит как критик. Выписываю отрывок также и потому, что это общее поветрие наших теоретиков - они все думают, что если понимают
«При этом «Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Половинкина» - произведение, почти неуязвимое для серьезных критических претензий. Вряд ли автор замахивался на шедевр. Этот роман - литературный продукт, сработанный профессионалом на продажу. Все подчищено, гладко, легко и бессмысленно, как болтовня. Физиономию писателя не разглядишь. Автор абстрагируется от своего творения и одновременно отстраняется от развращенного и развращаемого читателя.
«Роман требует болтовни», - шутил Пушкин о «Евгении Онегине». Сегодня болтовня заявляет свое требование считаться искусством, мимикрирует под роман.
Автор ловко «расфасовывает» по разным главам действие своего романа. Но там, где описываются целые, не осколочные картины, сразу заметна слабость: характеры, которых не бывает, движения, которым не веришь, неправдоподобие ситуаций.
Насквозь выдуманным выглядит вечер молодых постмодернистов, с тонко-провокационными, как считает автор, а на самом деле скучно-утомительными воплями о ниспровержении классики. Небольшая вставная новелла, заявленная как имитация Достоевского, на самом деле отдает вычурной фантастикой. Тут автору откровенно изменил вкус.
Концовка романа намеренно ироническая: Джон Половинкин становится совсем русским с другим русским именем, остается в России, бросает прежние сектантские заблуждения, женится, становится православным священником.
Не так уж важно, хотел ли автор иронически намекнуть на судьбу Пьера Безухова, чьи масонские умонастроения развеялись под воздействием простой жизни среди народа и нашедшего счастье в семейной жизни; намекает ли автор на тургеневские корни в образе Аси, невесты героя - он лишь пробегает по поверхности, захватывая верхи жизни, не заглядывая в глубину.
Характеры героев романа - это, на самом деле, не характеры в их жизненной полноте. Это - имидж, умело подновленный и отреставрированный. Таковы, например, образы милиционеров, образы писателей из богемы. Такие милиционеры, из старого анекдота, у всех на языке».
Вот так, Сергей Николаевич, организовал ты подлянку единственному крупному критику, который к тебе хорошо относится!
В шесть часов вечера начался спектакль. Моцартовский «Дон Жуан». Это в рамках фестиваля, который Камерный музыкальный театр проводит в честь дня рождения легендарного Бориса Покровского. Всего года два назад я с ним встречался и потом написал целую полосу в «Литгазете». Спектакль этот восстановленный. Как всегда, и эмоциональный и яркий. Виктор Вольский, который когда-то как художник ставил спектакль, замечательно распределил сценическое пространство. Меня всегда удивляет, как на крошечной сцене разворачиваются эпизоды вплоть до массовых и эпических. Пели все, как и положено, на уровне академического театра, кроме самого заглавного действующего лица - здесь голоса не было, был один текст, но говорят, что исполнитель пел с температурой чуть ли не под сорок. Хорошо показал себя игравший Лепорелло Герман Юкавский - и певец прекрасный, и актер удивительно емкий и выразительный. Единственное, что чуть выбивалось, хотя здесь же можно говорить и о некоей находке: рассуждения самого Покровского на специальном экране на сцене. Он говорил о духе театра и о некоем сокровенном, что творится в искусстве и что иногда, по Покровскому, не совпадает с выразительностью. Тут было что-то от шаманской риторики, но то, что он говорит и беседует с публикой, этот уже навсегда ушедший человек, - это, конечно, великое достижение наших времен.
