Поскольку перевод был получен с запозданием, ушли мы не сразу и увидели то, что особенно не хотелось видеть. То, что опять заставило меня расстроиться в памяти, доставшейся то ли от родителей, то ли от чего-то сверхъестественного. Если у меня будет возможность разобраться, если пытливые умы возьмутся за мой феномен, думаю, удастся узнать, откуда прорастают корни моей памяти. Думаю, когда я уже не буду походить сам на себя, когда получу или сделаю новые документы на новую личность, когда проработаю свою легенду вдоль и поперек, смогу позволить себе сходить на пару-тройку ТВ-шоу талантов или подобную ерунду. Говорят, на них можно неплохо так разжиться… Хотя кому будет интересно смотреть на уже не юнца с феноменальной памятью, когда сейчас, в эпоху интернета, людям больше нравятся фрики. Цирк уродов славился во все времена, правда тогда уродами рождались, а не становились с помощью хирургических вмешательств.
— Помохите мне фпуфтица. Я фам фторофо фаплачу, лебяфа.
— Что-то она мне совсем не нравится, — прошептала Вика, когда Витька уже пробирался к ее дому. — Что-то с ней не так.
— Как вам помочь? Вы ходить можете? У вас в доме обвалилась лестница? Вас заперли? Что случилось? — не переставал спрашивать Витя. — Может, вызвать службу спасения?
— Фто? — старушка едва высовывалась из окна и не могла видеть Витю.
А он видел только ее пальцы, ухватившиеся за отлив.
— Флуфпу фпафения! — с усмешкой прикрикнул он и посмотрел на нас. Не получив одобрения, вновь задрал голову и повторил: — Службу спасения, бабуль! Службу спасения!
— О! — округлила она сморщенные губы. — Так пы фрафу и фкафал! Ни ната, фами фпрафимся! Ни ната никафо фанфыфать! — С каждым словом речь становилась неразборчивее, а я лишь предаю, что слышал. — Фафи фпрафифся!
То ли у нее пересохло во рту, то ли она ни с кем так долго не общалась, то ли на нее действовала природа Портала Героинщиков, то ли все вместе взятое. Голос ее увядал, звуки смешивались, слова путались, чего не скажешь о морзянке: она почти тарабанила, но мы ее не слышали или не хотели слышать.
— Так как же вам помочь? Как мы сможем вас спустить? Говорите, или мы уходим! — Витя все еще стоял под ее окном и задирал голову.
— Фейфяф, похофи, я фхлфу са фтулом! — Она пропала и тут же появилась. — Не ухофите.
Ее не было с пару минут. Мы могли уйти миллион раз, если бы прислушались к зову, нарастающему с каждым нашим вздохом. Мы пялились на распахнутые створки окна, пошатывающиеся на легком ветру, не спасающего от полуденного солнца.
Из окна вылетел и раскрутился рулон использованной туалетной бумаги. Пропитанная коричневыми чиркашами с желтыми пятнами полоса протянулась вдоль стены и остановилась на середине окна первого этажа. Витя бы не достал до ее конца, а вот Вика смогла бы, протянув руки.
— Происходит какая-то хрень, — прошептала Вика.
Витя слышал ее и уже пятился назад.
— Полуфилофь? Полуфилофь? Фы ефо фтефь? — послышался знакомый голос.
— Бабусь, ты рехнулась? Что ты предлагаешь делать с этой хреновиной? — не сдержался Витя. Он отходил спиной назад и не видел корягу, за которую запнулся.
— Она выжила из ума. Пойдем отсюда, — сказала Вика, когда Витя подобрался к нам, и потащила. — Тут все выжили из ума. Мы лишь повелись на ее… — Вика замолкла.
Витя выругался благим матом.
Я же… Если раньше во мне боролись сомнения, если раньше, глядя на старушонку, я невольно вспоминал уборщицу, затоптанную в школе, и невольно же хотел помочь бабуське, то теперь — закрыть глаза (что я и сделал) и бежать от ее дома. Бежать, бежать, бежать, что, собственно, тоже было исполнено.
В окне, как на черном холсте, красовалась старуха. Ее было видно по пояс. В руках у нее был конец туалетной бумаги, полностью уляпанный коричневой жижей — поносом. Это только половина беды и не такая отвратная, как остальная. Старуха была голой. Торс, будто камуфляжный, измазан говном. Из-под свисающих почти до пупа плоских титек и из подмышек стекали черные капли, похожие на те, что оставались от вороны в перелеске.
— Потойтите ко мне. Помохите мне, помощнички. Я шту фас, — захлебываясь темно-коричневой массой, пробурлила она. Масса сочилась и извергалась из ее рта. — Фто ше фы фтоити?!
Понятное дело, никто из нас и шагу не сделал в ее сторону. Может, мы бы еще и подумали, может быть, и осилили бы себя, превозмогли неприятный запах, блевотный вид, и подошли бы к ней, и оказали бы помощь, в которой она так сильно нуждалась. Может быть, мы бы действительно что-нибудь да сделали, если бы это ОНА просила нас. Пусть даже выжившая из ума старушонка, уляпанная фекалиями, была сама собой, мы что-то предприняли. Но вязкая жижа, стекающая по ее телу, вводила в нас сомнения. Ключевым фактором нашего отступления стал нарисованный поносом на ее лице смайл. Он был на ее лице. Мы все его видели.
