В третий раз мне пришлось прикрыть ладонью глаза, когда Утопия Грешников плавно сменилась Порталом Героинщиков. Настолько плавно, что не было отличий. Ну, разве что, дорога стала больше походить на дорогу. Она была засыпана гравием, хотя в некоторых местах все же были грязевые ямы и кочки, похожие на могилы. Дома по обе стороны казались уютными, хоть и были такими же. Может, все дело в наличии редких пыльных окон, пусть и с заклеенными скотчем трещинами. А может, дело было в разрушенных, покосившихся заборчиках. Не знаю. Что-то было там не так и одновременно очень похоже. Словно смотришь на двух близнецов, отличить которых можешь только по имени, вышитому на их футболках.
Мы прошли тот самый колодец, в который угодил Витька, спасаясь от колдырей, гнавшихся за ним и за его радиоприемником. Прошли напрочь проржавевший фургончик без колес, в котором ютилась любовная парочка в одних лишь трусах. Они мелодично храпели. В венах торчали иглы шприцов. Сами шприцы лежали у них на животах. Пусть торчки и были разного пола, лица у них были одинаковыми… Одинаково синими и опухшими. Даже прически, и те одинаковые: заросшие виски и затылок, редеющая макушка.
— На родителей моих похожи, — пресно сказал Витя, перебросив Ключ из руки в руку. — Может, они и есть, что вряд ли… — Сморкнулся, плюнул, выругался и прошел мимо.
К первому двухэтажному дому, у которого сохранился второй этаж и ветхая крыша — еще одно отличие Портала, — мы подошли шеренгой, так как следовать точно по следам Вити больше не требовалось — гравийная дорога позволяла. Мы бы прошли его, как и кучу других, оставшихся позади домов, если бы не одно «но»: скрип со второго этажа повернул наши головы.
Раскрылись створки окна с засаленными стеклами. Лучше от этого не стало: внутри дома была абсолютная темень. Чернее черного. Ничего не было видно, словно все выгорело, словно все покрылось толстым слоем сажи. Словно и в этом доме еду готовили на горящих покрышках.
— Проходим, проходим! — Вика потащила нас за руки. Знакомые дома нашего района уже были в зоне видимости.
— Подожди. — Витя остановился, нарушив свои же правила, и уставился на почти идеальный черный квадрат оконного проема.
— Пошли! — Я не собирался глазеть в распахнутое окно: слишком уж сильно оно напоминало мне нашу бывшую дачу и все, что на ней случилось. Смотреть в засасывающее дневной свет окно — смотреть в глаза надвигающейся на тебя шизофрении.
Голова закружилась. Я снял очки. Черный квадрат уже не был таким черным, но все равно оставался бездной. Мы взяли Витю за обе руки и потянули вперед.
— Да постойте же вы! — Он отказался идти и одернул руки. Мы пошатнулись. У Вики хрустнуло в локтевом суставе.
Он высморкался, откашлялся с бурлением в горле и отхаркнул приличный такой зеленый сгусток.
— Слышите?
Азбука Морзе все еще звучала в головах, но Витя говорил не о ней. Из окна исходил шорох. Едва различимый шорох, который перебивал даже храп из ржавого фургона. Но мы слышали его.
— Смотри! — Витя ткнул пальцем в окно. — Видите?
— Что это? — Вика нахмурила брови.
Я надел очки. Над подоконником торчал серый полукруг.
— Похоже на… — «Моток ниток?» — подумал я.
— На седую голову, — сказал Витя. — Надо уходить! Немедля! Чего встали? Уходим! Вам не понятно? Велено не глазеть, а вы… Эх вы!
Ну конечно! Это в его стиле — спихнуть на нас всю вину.
Мы сделали первый шаг, и нас тут же остановил старческий, хриплый, шепелявый и — внимание, — добрый голос:
— Пофтойте, детифки! Уф! — Из окна торчала седая голова старушки. Таких старых бабулек я еще не видел. Лицо — сплошная морщина, бровей не видно в свете дня, щеки впалые, губы втянуты в рот, слишком белые на темном фоне выпуклые глаза. — Холофо, фто я фас уфитела!
Между нами возник вопрос: что, мать его за ногу, делать?
Витя отшагнул назад от старушки, чье лицо напоминало забальзамированную мумию. Очень далеко, конечно, но напоминало. Не спорю, могу преувеличивать, но… Посмотрим, как я сам буду выглядеть хотя бы в двадцать. Дожить бы еще…
— Дети, детифки… — В окне показалась ее сморщенная рука со скрюченными артритом пальцами. Она облокотилась на подоконник, очень медленно поднялась. Когда в окне появилась ее одрябшая шея, она чавкнула беззубым ртом, охнула и произнесла: — Помохити… помохити мне, ротненькие.
— Чего вам? — Витя подошел к дому.
— Фпуфтифся… — Старушонка охнула, обнажая слизанные десны, и попыталась приподняться. Не получилось: мы все еще видели только ее руки, шею и голову.
Азбука Морзе еще не била по мозгам, но уже из глухих шлепков переросла в четкие удары, как биение сердца, когда прикладываешь ухо к груди. Ее ритм изменился. Стоя под окнами дома, мы еще не знали ее значение, и перевели, как только ушли. В переводчике значилось: «Идите оттуда».
