Так, следуя по следам и остерегаясь провалов, мы и подошли к первым постройкам. Такие старые, ветхие дома я видел только раз — по телевизору, в передаче про заброшенные деревни. Во многих домах отсутствовали окна. У многих провалилась крыша. От некоторых, сгнивших, остались только углы стен с пожелтевшими обоями да кирпичная печь с обвалившейся трубой. Можно было предположить, что все дома не жилые, вот только из каждого на нас смотрели глаза окаменевших лиц. Люди, которых сложно назвать людьми. Они больше были похожи на манекены или восковые фигуры, тающие под летним солнцем. Их опухшие губы, свисающие желейные щеки, отдающие коричнево́й, наседающие на глаза брови… Жуть! У некоторых и глаз-то не было видно… и рта. Вместо лиц — сплошные лепешки — точно пережаренный блин с дырками.
— Смотри под ноги, а не глазей, — стиснув зубы, порекомендовал Витя. — Они не любят, когда на них пялятся.
Это было сложно. Мы словно попали в фильм ужасов про зомби-апокалипсис. Невозможно было не смотреть по сторонам. Даже сам Витька не мог сдержаться, а ведь он находился там не впервые. Казалось, его все еще удивляла местная атмосфера.
Кое-как мы добрались до мостика, а по нему — через овраг, напрочь забитый мусором разной масти. Раньше по нему протекала речушка. В ней более-менее хозяйственные женщины стирали белье, а мужчины, что еще имели возможность трудиться на заводе удобрений, мылись после рабочего дня. Потом, когда Утопия стала Утопией, когда ни первых, ни вторых не осталось в загнивающем районе города, речушку стали использовать иначе.
— Рыбы в ней отродясь не водилось… да и чистой водой она никогда не славилась. В нее спускалось много отходов с того же завода удобрений и с пивоваренной фабрики. Вроде, даже канализация подводилась в нее с других районов. Но она существовала. Однажды грешники плюнули на границы дозволенного настолько сильно, что не только ссали и срали в нее, но и стаскивали в нее все помои. Но она все еще существовала, хоть и больше напоминала тонюсенький ручей.
Терпение властей города кончилось, и для речки прорыли новое русло в обход Утопии Грешников. Это было давно. Тогда еще ни нас с тобой, — Витя посмотрел на мою грязную по колено ногу, — ни Вики, ни даже Ваньки не существовало. Прошло лет тридцать, если не сорок, когда здесь не осталось гнилой воды для полива гнилых посевов. А все потому, что грешники на своей земле, в свой единственный источник не только гадили, а еще и топили живность, которую не могли прокормить. Новорожденные котята и щенята были в первой очереди. Потом очередь занимали даже покойники, умершие и своей и не очень смертью. Топить их было незачем. Бесхозные дома разбирались на материалы, и из них строили плоты. На них складывали трупы и поджигали. В последующем в десяти километрах от границ города и в семнадцати от Утопии, там, где русло реки вдвое уже, образовался затор из обугленных трупов. Их нашли совершенно случайно. Лесничие. У одного разорвалось сердце, он умер на месте. У второго от зловония сперло дыхание, и помутнело в глазах от увиденного, но он успел набрать номер службы спасение, прежде чем потерял сознание. Там образовалась плотина из трупов. На поверхности воды — и обгоревшие тела новорожденных. У некоторых не было голов, у некоторых — рук. Кто-то, напротив, мог похвастать тремя ушами, шестью пальцами…
— Довольно! Меня сейчас стошнит! Рвота полетит через Илону тебе на голову! — Вика закрыла рот ладонью. От бывшей речушки мы уже были в пяти минутах ходьбы по бездорожью.
— Вика, он же выдумывает! — поспешил я ее успокоить. Я коснулся ее руки, как вдруг моя пока еще чистая на тот момент нога не нащупала почву и провалилась по подошву — вновь не посмотрел под ноги.
— Ничего я не выдумываю! Это мне Ваня рассказал. Он человек взрослый, ему можно доверять.
Мы прошли более-менее свежий дом. На его крыше росла трава и тонюсенькая веточка дерева. Покосившиеся деревянные стены укрепляла одна несущая стена из глины, соломы и стеклянных бутылок. Фундамент был основательный — бетонный, в нем виднелись куски надгробных плит с портретами, именами и датами жизни усопших. Про похожий дом Витя уже рассказывал мне раньше. В Утопии их сполна. Если не учитывать портреты и облезлую кошку с обрубком хвоста, сидящую на столбе, в прошлом удерживающий не существующий ныне забор, можно сказать, что на нас никто не смотрел. В прочем, кошке было не до нас: через секунду она с визгом бросилась в сухую траву и еще через одну выбежала из нее с голубем в зубах. Тогда-то и стало ясно, что в Утопии выживают сильнейшие. Это подтверждали и другие голуби, клюющие уже обглоданный хребет увязшей в грязи другой кошки. По-моему, она была еще жива, но могла только шевелить головой, да постанывать. Это не отпугивало пернатых, а вот я прикрыл глаза. Впрочем, прикрывал глаза я не единожды.
