— Откройте третью кассу! — не выдержал третий в очереди и уже последний. Те двое позади него давно перешли на вторую, заплатили за продукты и потерялись за входными дверями. — Пробей этой жирдяйке ее хреновы помои!
— Хам!
Возмущения мужика были ясны как день. Забегая в магазин за бутылкой минеральной воды, он рассчитывал провести в нем не больше трех минут, а уже простоял на кассе больше пяти. Но Авария был ни при чем. Да, он молчал и только лишь глупо улыбался, напоминая кретина, но выполнял свою прямую обязанность даже быстрее своего коллеги напротив. Он же не был виноват, что мокрая тетка подошла именно к его кассе. Тетку и мужика разделяла девчонка с двумя батонами, не проронившая ни слова.
Мужика с минералкой бесила не скорость работы кассира, а его метод: тот левой рукой брал товар, проносил над сканером штрих-кодов и складывал в корзину для покупок, которых, к слову, было уже пять на его столе. Правой же рукой, точнее пальцами правой руки, он бил, отчеканивал морзянку по металлической поверхности столешницы кассы. Так, что ее слышали не только мы, ее слышали все, и тем громче она была, чем ближе к источнику находился слушатель.
— Ты меня слышишь, упырь безмозглый?! — Женщина несколько раз щелкнула пальцами перед его глазами. — Завис?
Авария улыбался и продолжал выполнять свою работу, не меняя направление взгляда. Для женщины он смотрел в никуда (она даже обернулась, чтобы убедиться в этом), но смотрел он на нас. Он нас видел, в этом сомнений не было.
Открылась третья касса. Мужик с минералкой рванул к ней. Девчонка с батонами тоже решила скоротать время. Мы воспользовались этим — заняли очередь за «сырыми лосинами». Хорошо, что купол хоть немного сдерживал запах ее тела. Тогда-то, когда мое лицо оказалась напротив ее пятой точки, мы поняли истинную причину молчания девчонки и ее спешки. Она лишний раз не открывала рот, что бы и в него не залетели зловония.
— Куда пялишься, недоумок? — спросила кассира жирная тетка, правда не таким, как ранее, голосом. Теперь он был кокетливым. Не будь ее лицо краснющим, оно бы приняло здоровый румянец. Если бы я видел ее глаза, в них прочитал бы интрижку. — Хотя… я не против, красавчик!
Она флиртовала, полагая, что Авария пялится на ее задницу, выпирающую из сырых, протертых, растянутых до полупрозрачности лосин. На самом деле он смотрел на нас и улыбался, продолжая пробивать товары левой рукой и бренчать пальцами правой по столешнице.
— Доставай! — скомандовал Витя. Обошлось без плевков и сморканий, хоть тот только и желал это сделать, что чувствовалось по его бурлящему голосу. И говорил он в нос.
Вика достала мобильник, включила переводчик и поднесла к бренчащим пальцам Аварии.
Первая попытка получилась неудачной из-за пытающейся завязать разговор леди с теперь «симпатяшкой», ранее — «безмозглым, кретином, тормозом», все еще глазеющим, как она думала, на ее распухшую попу.
Вторая попытка — спасибо минуте молчания тетки — была идеальной. За десять-пятнадцать секунд голосового ввода переводчик выдал зацикленную строку: «Я РАБОТАЮ. ЖДИТЕ» — и шестнадцать цифр, разделенные двумя точками и одной запятой — координаты.
Мы кивнули Аварии, а он нам и перевел взгляд на женщину. Перестал тарабанить по столу, но не улыбаться. Он всегда улыбается — синдром Ангельмана.
Когда мы отходили от кассы, на ней все еще была гора продуктов, правда из-под залежей виднелись и другие товары: детский крем, гигантских размеров бюстгальтер и белая коробка с надписью: «Жиросжигатель», вряд ли способная чем-то помочь. Когда мы подходили к выходу, тетка все еще флиртовала с Аварией. Прежде чем двери открылись перед другими посетителями, прежде чем мы вышли из магазина вместе с ними, послышался громкий шлепок: красномордая зарядила Аварии смачную пощечину. Тот аж пошатнулся. Та потребовала вызвать администратора, но Авария только улыбался и смотрел ей в глаза.
На этом, Профессор, я вынужден закончить. Я потратил слишком много драгоценного времени и рассказал гораздо больше, чем сам от себя ожидал за столь короткий срок своего уединения, пока никто мне не мешал. Надеюсь, ты отнесешься с пониманием
и дашь мне отдохнуть, поскольку выбора у нас нет. У меня уже разваливается сгорбившаяся спина, а рука, такое чувство, двигается сама по себе, даже когда я перестаю писать. Чувствую себя стариком. Ты вряд ли поймешь.
Поэтому, как бы мне ни хотелось, я вынужден сделать остановку. Вынужден перенести беседу на завтра. Или на послезавтра. В общем, на то время, когда вновь получится уединиться. В любом случае я ничего не забуду и с точностью передам все, что будет дальше.
Извини, я правда устал.
Если ты разбираешься в живописи, если понял значение рисунка — хотя, скорее это каракули, — наверняка догадался, что я удумал.
