Хорошо. По правде говоря, мыслительные процессы моей пустой головы давно перемололись в кашу. Поэтому как знать, Профессор. Как знать…
Прошло много времени. Очень много. Достаточно, чтобы все как следует осмыслить. Оценить. Взвесить… Но не для меня. Не для меня настоящего — для прошлого, каким я когда-то был.
Многие скажут, год — лишь единица времени, совсем ничтожная относительно всей жизни. Но ведь жизнь бывает и долгой, и короткой. И тяжелой, и беззаботной. Разной. Поэтому и год у всех разной продолжительности. У кого-то год может и не составить одного процента жизни, у кого-то — двух. В моем случае, год — минимум одна восьмая, а если учесть, что прожил я его намного тяжелее предыдущих годов — как говориться, год за два, — то он легко занимает всю половину. Последнюю половину жизни.
Я никак не могу забыть тех событий, случившихся год назад. Во-первых — память. Во-вторых — регулярные сны, сводящие с ума. Они терроризируют мозг, без того прогнивший насквозь. Так жить я больше не могу.
Триста восемьдесят три дня — какая ерунда! Но — как сказал бы любой дурак, мечтающий выступить в глазах слушателей великим мыслителем, — с тех пор много воды утекло. А если я и есть тот самый великий мыслитель, моей воды утекло вдвое больше. Все из-за ее плотности… из-за соли, что наполняла ее.
В моей жизни было много соли. Много. Очень много соли.
Будь я писакой, а жизнь моя — незаконченным романом, прожитый год стал бы в нем последней главой. Получилась бы отличная заключительная глава для книги.
Половину прошлого лета я скитался по миру. Но мир, опять же, был намного меньше земного шара. Всем моим миром был и остается Слобург и его окрестности.
Однажды, всего на день, я покидал город. Тогда я еще был Илоной. Тогда еще детские вещи Вики были мне в пору… да и парик не был таким замусоленным. В тот день я напопрошайничал денег и вместо корки хлеба купил билет на автобус, чтобы съездить на нашу бывшую дачу и увидеть, что там ничего не осталось… да проронить слезу. Там не было ни пепелища, ни каких-либо других останков после пожара. Все, что там было — короткостриженый газон новых владельцев, родственников городской власти, которая так и не выделила бюджет на расследование. Больше я там не появлялся. Больше мне нечего там было делать.
Я попрошайничал в разных местах. Самыми выгодными считались крылечки магазинов. Если у покупателей не оставалось мелочи — а такое случалось не редко, — то продукты были всегда. В девяти случаях из десяти я получал или то, или другое. В одном — посылали на три буквы и напоследок что-то вроде: «И о чем только думают твои родители?» — и уходили задрав носы. Зла я таким не желал.
К концу октября, как начало холодать, я начал скитаться по помойкам в поисках теплой одежды. Конечно, мог получить ее в церкви, куда регулярно привозят ненужные более вещи добропорядочные, чистосердечные люди. Но я не хотел привлекать внимание церковнослужителей, хоть, казалось бы, все закончилось. Они не как многие. Не закрыли бы глаза на малолетнего оборванца. Могли и доложить «куда следует».
К середине ноября-началу декабря я уже не был так избирателен к одежде. Начались заморозки, и я хватал из мусорных контейнеров все, что только могло меня хоть как-то согреть. В ход шли и старушечьи пальто, и драные кальсоны, и даже здоровенные валенки сорок четвертого размера с заплатами на пятках.
Ночевал я в подъездах у батарей, и во всем этом тряпье было даже тепло. Холодно было только скитаться по улице.
Вот и новогоднюю ночь мне пришлось провести на улице, я даже не спал. На площади у новогодней елки собралось слишком много народу с очень большими пакетами конфет, фруктов и алкоголя. Я сходил за своего, передвигаясь от компании к компании. Я почти терся он них, как бродячий щенок или котенок, и меня угощали. Впервые за четыре месяца я наелся до отвала. А спать лег под теплотрассой, в самом ее начале, где трубы с горячей водой только-только выходят из водогрейного котла. Там они еще не зарыты в землю. Там так тепло, что на земле растет зеленая трава.
Я облюбовал то место и провел там две недели. Неподалеку был магазин, у которого мне посчастливилось повстречать бабуську, имени которой так и не узнал. Каждый день по два раза она ходила в магазин: к 9:00 (к открытию) за молоком и хлебом и к 16:00 за остальными продуктами. Каждый раз покупала для меня пирожок.
— Ты постоянно тут, внучок, — сказала однажды она, подавая горячий, по моим меркам, пирожок с повидлом. — Не учишься чего ль? А родители где твои?
Я пожал плечами и убежал.
На следующее утро, к девяти часам, к магазину подошла не бабушка, а полицейский. Задал мне те же самые вопросы, на которые я и ответил так же, вот только убежать не вышло.
Уже в отделении полиции со мной разговаривало с десяток человек: какие-то инспектора, криминалисты, следователи, психологи. Все задавали одинаковые вопросы, главными из которых были: «Где ты живешь? Как тебя зовут? Где твои родители?»
Я пожимал плечам.
