Лампа вновь зажглась, как только я вернул тебя на подоконник. Ее мощность будто возросла вдвое, а свет из теплого стал холодным. Из желтого — бело-лунным. Я снова положил тебя на стол, и лампа вновь потухла. На третий раз твоих перемещений я догадался, что лампочка отказывается светить на тебя.
Ту же операцию я проделал с первой попавшейся книгой из сундука. На нее лампа светила так же ярко. Продолжала светить, даже когда выключатель разомкнул цепь. Чудо! Получается, дом (или лампа) настаивал, чтобы я отложил письмо и взялся за чтение. И я взялся.
То была запылившаяся книга в твердом переплете с черной обложкой. Ярко-белыми буквами на ней почти светились имя автора и название: Тед Мортен, ТАМ. Между ними — ярко-белый гроб с сиянием по контуру, будто нимб святого.
С книгой я покончил за полчаса. Не из-за небольшого объема, не из-за частично вырванных страниц, не из-за скорости чтения, которое вряд ли можно назвать скоростным. Я лишь прочитал первый ее абзац, а дальше пролистал от корки до корки, поскольку уже на втором абзаце обнаружил обведенные карандашом слова. Мне не пришлось углубляться в чтение, нырять в книгу с головой: основные тезисы и мотивирующие слова выделялись на общем фоне. Некоторые, самые весомые, были обведены дважды. Единицы — трижды.
«Испытание заканчивается ТАМ, где начинается новое». «ТАМ нет горя, как нет и радости…» Эти и многие другие тезисы полностью раскрывали идею Теда Мортена. Весь смысл заключался в том, что человеческая жизнь — малая часть жизни души, заключенной в его теле и голове. «Р — разум…» Разум, со слов Теда, продолжает и продолжает существовать триллионы миллионов лет. Чтобы познать все тайны мироздания, нужно прожить все циклы не только во плоти, но и извне. В «ТАМ» Мортен рассуждает, что ТАМ — пусть на обложке и красуется белоснежный гроб — есть не только загробная жизнь — если она может называться жизнью, — но и зазагробная, и зазазазазагробная. Названия тем жизням человечество еще не придумало. Те жизни знакомы лишь ТЕМ, кто ТАМ или побывал, или существует.
«Странная книга, — думал я, когда клал ее обратно к куче таких же книг — в сундук. — Интересно, эти такие же? А чего, собственно, мучать себя догадками?» Не особо выбирая, я взял ту, на которую просто упал взгляд.
«Возрождение» Стивена Кинга теперь лежало на столе. Лампа светила в прежнем режиме. На обложке: дом, сильно похожий на тот, в котором я смотрел на книгу; в дом била молния.
Я открыл книгу, а вместе с ней открылась входная дверь. В комнату вошли Ар и Кью. Голые и потные.
— Хорошо позанимались…
— Точно, Кью. Я словно заново родился… почти родился. — Ар широко зевнул. Зевнула и Кью. И я. — Что-то я подраскис. Приму душ. Душ все исправит.
— Только после меня. — Кью хохоча забежала в душевую кабину и закрылась. Хохот растворился в журчании воды. Стекла запотели. Запотели и линзы моих очков.
— Что ж… — Ар пожал плечами. — Она оказалась проворнее. А ты, я смотрю, более-менее обосновался?
— Примерно, — ответил я.
— Ничего, привыкнешь. Мы тоже долго привыкали и в конце концов приняли этот дом, это место.
— Вы давно здесь живете? — спросил я, стараясь смотреть только ему в глаза, пока периферийное зрение тащило взгляд точно под его пупок. Всеми силами старался показать, что мне до чертиков на его наготу. И на наготу его сестры.
— Эм… — задумался он, посмотрел на лампу накаливания и с усмешкой спросил: — А какое сегодня число? И какого месяца? Да, и год какой?
— Не знаю. — «Должно быть второе мая, если время не сыграло со мной злую шутку, пока я спал в кузове грузовика». — Год точно двадцать второй.
— Ничего себе! Двадцать второй?! Кью, слышишь?! Он говорит, сейчас двадцать второй!
Кью не отозвалась, вода все еще шумела в душевой.
— Похоже, И, мы здесь очень давно. — Он развел руки и улыбнулся шире обычного.
Либо он и сам не знал, как давно они там живут, либо сохранял интригу, либо просто утаил. В любом случае я повелся на его ответ, поскольку он общался и вел себя так, как подобает вести себя взрослому с ребенком. Он видел во мне ребенка — это главная причина. На мгновение мне показалось, что я вижу в нем не просто взрослого с колбасой промеж ног, а папу. Веселого, доброго, любящего отца. Пусть и отвечающего загадками, но открытого для разговора. Пускай и голого.
Только поэтому я не побоялся еще задать ему вопрос, надеясь, что он не уйдет от ответа:
— Вы увлекаетесь спортом? Я не подглядывал, просто видел в окно, как вы весь день упражнялись. Вы гимнасты?
Он рассмеялся.
— Возможно, сейчас, И, мы и претендуем на звание мастеров спорта по гимнастике и легкой атлетике, да только когда мы впервые здесь оказались, к своим тридцати годам я уже скуривал по две пачки сигарет в день, что даже любая пробежка… да кокой там пробежка — быстрый шаг вызывал одышку, головокружение и кашель… иногда рвоту. Волосы, что еще виднелись на лысой голове, и те были седыми. К своим тридцати, И, я чувствовал себя стариком, который уже забронировал место на деревенском кладбище.
