Пересохший комок с трудом пролез через горло. Я не верил ни единому его слову, хотя надо было.
— В холодильнике есть яблочный сок, — как бы между делом сказал Ар.
Сок был потрясающим. Освежил меня полностью, и пить не хотелось до следующего утра.
— А Кью? Кью тоже задыхалась и чувствовала себя старухой?
— Что касается Кью… — Он обернулся: капли все еще тарабанили по запотевшему стеклу душевой кабинки, сгоняя густую пену. Кью что-то напевала. — Она не была старухой, но одышка присутствовала. Она — как бы так помягче выразиться? — была жирной. Ты когда-нибудь видел бегемотов?
— На картинках. — «Неужели его чушь может быть правдой?»
— Вот и я тоже. Если бы не видел их на картинках, предположил бы, что они, бегемоты, так и выглядят. К своим тридцати годам Кью поглощала три тысячи калорий… на завтрак и еще пять в течение дня. Она весила под двести килограмм. Она подсела на этот наркотик, когда впервые заела горе едой. Так и разжирела. Мне приходилось ее мыть. Теперь же, как видишь, она сама это делает, а весь жир, что у нее есть, скрывается, разве что, в волосах. Теперь, как видишь, и я — огурцом.
— Извини, но мне трудно в это поверить.
— Мне и самому не верится, но так все и было. А что было, то прошло. Не от хорошей жизни мы здесь оказались, И. Как, впрочем, и ты. Не от хорошей жизни… — мечтательно произнес он.
Кью вышла из душа и походкой модели по подиуму подошла к нам, оставляя сырые следы на полу. Я максимально задвинул стул, на котором сидел, под стол, чтобы не было заметно вновь начинающую подниматься «стрелку компаса».
— Ты скоро привыкнешь. — Она потрепала меня за волосы, тем самым дав понять, что прекрасно видела топорчащийся стручок, даже в подметки не годящийся агрегату Ара.
— Когда-нибудь привыкнет. Я же привык. — Ар встал из-за стола. — Теперь я в душ. Кью, пообщайся с И. Он очень любознательный.
— А я и не думала коротать время, уткнувшись носом в стенку, — с усмешкой ответила она и проводила его взглядом. — Ну что, маленький гений, как тебе дом?
— Дом как дом. Хороший дом. Пока мне здесь нравится.
Соврал ли я? Частично. Он мне и нравился, и не нравился. Что-то по-прежнему смущало в нем. Хотя и времени прошло недостаточно, чтоб свыкнуться с неординарной обстановкой.
— Заметила, ты взялся за «Возрождение»? Хорошая книга, да не о том она. В принципе, для подготовки сойдет. Сильно в нее не углубляйся, не то передумаешь. Возьми лучше «ТАМ» Мортена или…
— «ТАМ» я уже перелистал. Прочел краткое содержание. — Я улыбнулся. — В «ТАМ» отвлекают обведенные карандашом слова и предложения, поэтому сконцентрировать внимание получалось только на них.
— Так и есть. — Она раскрыла «Возрождение» на произвольной странице и положила на стол. В ней тоже были маркировки. — С ней ты тоже не засидишься. Но ведь это очень удобно — понять книгу за несколько часов! Очень удобно! Во многих книгах — не только в «сундучных» — слишком мало ценности и слишком много мыла, попадающего в глаза. Будь я писательницей, все мои книги умещались на паре страниц. В моих книгах была бы только конкретика. О как! — Кью оттопырила указательный палец, заостряя внимание на своей мысли, как на чем-то очень важном, на том, что следовало бы запомнить — а ведь я запомнил, — и этим же пальцем толкнула свисающую над столом лампу. Та закачалась, да только не взад-вперед, а иначе: ее траектория движения напоминала траекторию движения маятника Фуко, расположенного точно на Северном или Южном полюсе. Думаю, на этом Кью тоже хотела заострить внимание. У нее, признаться, получилось. — Если хочешь подготовиться морально, прочитай лучше «В будущее» Косченко или «Нонаме» Алекса Олегсандра. С ними будет проще. Мыла, конечно, в них не меньше, но эффект больше. Я, можно сказать, благодаря им и выкарабкалась. Стала тем, кем стала. Буду тем, кем хочу быть. Книги помогли мне сделать первый шаг.
— Ты про прошлую жизнь? Ар рассказал мне. Ты была… — Я надул щеки и руками показал большой живот и бока.
Она поперхнулась. Если б она пила воду, из ее рта неминуемо бы извергся фонтан с брызгами до потолка. Потом она рассмеялась.
— Вот же врун! Самый настоящий врун!
— Ар меня обманул?
— Надул по самое не балуйся! Ты посмотри на него! Ему настолько сложно вспоминать прошлое, что принимает чужую правду за свою. Ар… Он никогда не изменится! — Улыбка не сходила с ее лица.
— Я ничего не пойму. Или ты тоже выдумываешь?
— Ничего я не выдумываю. Ар не говорил тебе, что к тридцати годам его портрет мог висеть только на надгробной плите, а не на стене над кроватью?
— Ну… примерно. Не совсем так, но примерно это он и говорил.
— Так вот слушай, И, настоящую правду: жирным был он, старухой — я.
Я сглотнул. Сухой комок пронесся по смоченному ранее яблочным соком горлу.
— Так это правда?
— Да! Жирнющий такой кабан был! Мне приходилось его мыть. И причиндал его — тоже. Сейчас, как видишь, он может сделать это сам.
— Я про другое… Вы правда были другими? Правда жили другой жизнью?
