— Сопли, кашель, голова раскалывается. Думаю, простудился, — обреченно ответил Витя.
Илья положил руку ему на плечо.
— Чего ж ты раньше не сказал?
— А чего бы ты сделал? Дал потаскать парик? Здесь, внизу, мне стало немного лучше, вот только в сон клонит. Я только поэтому тороплю Андрея.
— Блин! Аптечка была в рюкзаке, но теперь его уже не достать, — расстроилась Вика.
— У меня здесь есть все нужные лекарства, — заверил Авария. Он подошел к шкафчику, за дверцей которого скрывалась коробочка с красным крестом. — Держи. Это арбидол. Одну капсулу выпей сейчас, другую — перед сном, если, конечно, тебя не вырубит после первой. Ради тебя я постараюсь рассказывать быстрее, но и ты меня пойми: я не могу опускать все подряд.
Из канистры, что стаяла на верстаке, Авария наполнил водой со Святого Источника металлическую кружку и подал ее Вите. Витя запил ею капсулу и заклевал носом, но историю Аварии он все же выслушал.
— Сейчас мы находимся в подвале бывшего дома моего деда, — приступил к рассказу Авария, вернувшись на прежнее место, в прежнее положение. — Дом давно сгнил, а вот фундамент и подвальная мастерская остались. Остались также и некоторые дедовские инструменты. Допотопные инструменты, которые жалко выкинуть. Например, вот эта пила на стене: ей лет пятьдесят. Все это, — Авария обвел площадь мастерской руками, — досталось мне по наследству. Ну как все? Все, что ручное и ржавое. Современное и электрическое я приобрел сам. Этими же инструментами возвел часовню с псевдородником. Зачем он нужен, так только чтобы скрыть этот бункер, так я его называю. Бункер-мастерская.
От деда же мне и досталась любовь к инструментам. Он часто водил меня сюда, когда я был мелким, меньше вашего, и мы с ним работали… Дед работал, я смотрел и подавал ключи, гайки, отвертки. «Любой инструмент, Андрюша, — говорил он, — что дети: нуждаются в любви и ласке. С ними нужно общаться, а не только трепать в руках да вылизывать начисто. Я тебе так скажу, Андрюша: если б не общение, я б сюда и не приходил вовсе».
Мелкому мне нравились его байки, и я впитывал их, как губка — воду. Дед мог целыми днями строгать один и тот же брусок и молоть одну и ту же ерунду про общение. Еще бы! Его-то сын, мой отец, наслушался этой ереси сполна и свалил из отчего дома, как только на горизонте появилась такая возможность. Можно сказать, я отдувался за своего отца, и из внука превратился в сына. Но я не отрицаю, мне нравилось проводить время с дедом, царство ему небесное.
Что ж, с дедом и его мастерской, моим бункером, я вас познакомил. Теперь дальше… Вить, не спи. — Авария щелкнул пальцами, Витя раскрыл глаза и пробубнил сонным голосом:
— С дедом да…
Чтобы Витя не засыпал, его поочередно тормошили Илья и Вика. Им, конечно, как оказалось, будить больного друга не хотелось, но еще больше не хотелось повторно пересказывать историю Аварии: так информация может стать недостоверной.
— Не знаю, какие истории вы обо мне слышали, а сколько их было, я даже представить не могу, как не могу представить и их содержимое, но готов поклясться хоть второй своей ногой, что в них… в их большинстве не было ничего правдивого. Истории передаются из уст в уста, а уста эти постоянно склонны привирать, — как бы невзначай озвучил Авария то, о чем думали Илья и Вика, тормоша Витю. — В газетах — сплошное вранье. Этим журналюгам лишь бы перевернуть все с ног на голову, лишь бы к газетенке притронулись да между делом прочитали рекламу о новом магазине, производителе окон и еще какой-нибудь спам. Даже Бумажный Макс — а его статьи я считаю самыми достоверными — и тот допустил кучу ошибок в статье обо мне. Конечно, и в статьи, и в слухи, распространяемые по городу, я сам внес лепту, притворяясь шизиком, но что касаемо моей жизни: это уже фигня.
Например, в «Слобург и его окрестности» некая Нина Фролова писала, будто я родился в Богом забытой деревне и был выброшен своими родителями в лес, будто они сразу признали во мне умалишенного и не желали связывать со мной свое будущее. Подумать только!
Или вот, например, в «Криминал 24» журналюга под псевдонимом Штоц Котс, пользующийся популярностью среди возрастной группы от сорока до шестидесяти, верящей в каждое его слово, в каждый пук, посветил мне несколько абзацев на развороте. В тех абзацах я был убийцей собственных родителей, а авария, в которой лишился ноги и разума — только повод снять с себя подозрение, поскольку ни ноги, ни разума у меня никогда не бывало. Смешно! И грустно: его же читают! И верят ему! А ведь все они записали меня в маньяки!
Все это я рассказываю к тому, что вам стоит стереть свое предвзятое отношение, навеянные любыми, пусть даже правдивыми, россказнями.
— Такого я не слышала и не знала, а то, что знала, лишь заставляло сопереживать тебе. — На глазах Вики сами собой наворачивались слезы. — Сейчас же вот что происходит: посмотри на мое лицо и сам все увидишь.
— Грусть, печаль и миллион вопросов, главный из которых — азбука Морзе. Я прекрасно тебя понимаю, просто дай мне рассказать все по порядку. Договорились?
