— После восьми вечера, — я взглянул на часы: до восьми оставалось десять минут, — если нам повезет, если малышка спит, мы валяемся на диване кверху пузом и лупим в телик. Оправдываем подписку в онлайн-кинотеатре. Занятие сомнительное, но всяко лучше, чем ничего. А почему ты спрашиваешь?
— Не знаю. — Она дернула плечами. — Просто интересно знать, чем занимаются матери не одиночки.
Они остановились. Я замер. Мне самому стало интересно, чем они занимаются. А еще мне хотелось домой, но интерес переборол. Хорошо, что я их подслушал, иначе так бы и не добрался вчера до Витьки.
— Тебя броси… Извини, ты — мать-одиночка? Я даже представить себе такого не могла. Но как? Как у такой видной женщины?.. Твой муж… Он… Ты не вдова?
— Ах, если бы. Уж лучше б этот ублюдок сдох. Понимаешь, во время беременности я не давала этому козлу, а после родов он уже не хотел получать то, что раньше было не таким. — Собеседница с сочувствием кивнула. — Я не нравилась ему в постели, понимаешь? Его все не устраивало. Он срывался из-за пустяков, а я срывалась из-за того, что срывался он. Брак рушился на глазах. А вина тому — молодая щелка, которую он нанял на работу за три месяца до рождения этой крохи. — Она заглянула в коляску и ударила пальцем по свисающей над младенцем погремушке. — Если бы не белобрысая шалава, младше и меня, и бывшего лет на десять, бывший бывшим бы не стал.
— Понимаю тебя. Я тоже была в схожей ситуации и не единожды. У меня же двое, старшему — шесть.
— Как ты смогла удержать мужа? Приковала к батарее?
Они позволили себе хохотнуть. Та, что не одиночка, оглянулась по сторонам (я в это время успел поднять глаза в небо, делая вид, что наблюдаю за самолетом, от которого осталась большая белая, слегка искривленная полоса, и не замечаю ни их, ни их разговора) и, прикрывая ладонью рот (ей это не помогло), попыталась прошептать:
— Только никому не рассказывай. — Она прижала палец к губам. — Мы покуриваем травку. Потом, навеселе, я беру у мужа в рот, а он… ты сама понимаешь.
«Оральный секс» — последнее, что я услышал из их задушевной беседы.
Возвращаться домой, пока не увижусь с Витькой, я наотрез отказался. Разговор мамаш вернул мне жажду мести, натравил меня. Даже не разговор — несколько слов. Какие? Если поочередно, то: давала, козел, покуривали, беру.
Ответ прост, Профессор: они напомнили мне Настю и Лизу из школьного туалета, которые хотели дать Козлову и взять у него в рот. «Козел» тоже ассоциируется только с одним и все тем же человеком, по которому сохнут все те же Настя и Лиза. Они, кстати, тоже покуривали сигареты, но «покуриваем» той мамаши имело совсем другую ассоциацию. «Покуриваем» мне напомнило о, возможно, однокоренной Курямбии. Именно о Курямбии, в которой должен, просто обязан был находиться Витька. Именно о Курямбии, вход которой прикрыт куском фанеры.
— Витька! — крикнул я, уже заглядывая в темный подвал. — Ты тут? Эй! Ты здесь?
Я заглянул глубже, надеясь увидеть рассеивающееся свечение, пробирающееся по коридору, по лабиринтам черного подвала от картонного логова друга. Сначала погрузился с головой, потом — по пояс, затем упал на груду каких-то досок, разваленных по полу. Прямоугольник света закрылся над головой. Я не на шутку перепугался, ведь в подвал я свалился не сам, меня туда затащили. Я хотел крикнуть, но рот обвили сильные ручищи, отчего получилось только промычать. Правая нога болела, думал, что сломал. Не мог пошевелиться, не мог даже моргнуть, вглядываясь в темноту, рассматривая такой же темный силуэт.
— Придурок, ты чего орешь? Тебя могли заметить! Ты… ты… блин… ты дебил???
Страх ушел, боль в теле, да и в ноге тоже испарились. Я слышал Витьку, а не голос маньяка-детоубийцы, шатающегося по подвалам многоквартирных домов. Хоть его ладонь и прижималась плотно к моим губам, улыбнуться я все равно сумел. Смог и протиснуть язык через сомкнутые губы и дотронуться до его ладони, шероховатой и горькой. Он выругался и резко одернул руку, словно дотронулся до раскаленного металла.
— Витька… — произнес я, а он отвесил мне подзатыльник. Я хотел ему ответить, но глаза все еще не привыкли к темноте, а он в темном пространстве чувствовал себя как рыба в воде.
— Тише. — Он взял меня за руку и потащил за собой.
Когда лабиринты с… (да, думаю, ловушки в нем тоже расставлены) был позади, а в картонной комнатушке загорелась лампа, я понял, что за доски валялись у входа в подвал — разломанные деревянные ящики из-под фруктов, из которых Витька соорудил еще одну лежанку, укрытую сплющенной коробкой от телевизора. На ней лежал молоток, пассатижи и горстка ржавых, изогнутых гвоздей.
— Витька, — вновь промолвил я.
