— Узкая улочка с частными домами. Ее еще называют Порталом Героинщиков.
— Портал Героинщиков? — все переспрашивал я.
— Да. Улочка, что усыпана всяким мусором и в основном — шприцами. Там — просто свалка. И живут там одни наркоманы.
— И Иглыч?
— Иглыч не с того квартала. Ты там не был? Потом покажу. Тоннель Счастья, он же Портал Героинщиков, связывает наш район и Утопию Грешников.
— Утопию Грешников?
— Мдя-я-я, — протянул он. — Ты, кроме дома и школы, где-нибудь вообще бываешь? Курямбия не в счет.
— Ну…
— Гну! Деревня ты. Если Тоннель Счастья — свалка, то Утопия Грешников — нечто большее. Государство внутри государства, город внутри города со своими правилами и порядками, заповедями и обычаями. Рассадник тараканов, крыс, клопов. Ты когда-нибудь видел дом, выстроенный на кладбище?
— Нет.
— А дом, построенный из обломков надгробных плит, памятников?
— Звучит мерзко.
— Мерзко. Так вот знай, что этот дом, в фундаменте и на стенах которого можно увидеть портреты и годы жизни покойных, пожалуй, лучший из тех, что стоят в Утопии Грешников. Там собирается весь человеческий смрад, что не нашел себе лучшего места. Это — своего рода приют для… Попасть туда — опуститься на дно синей ямы, выход из которой всего один — смерть.
— Бр-р-р.
— Потом я тебя туда свожу. Посмотришь на иную жизнь: без красок, благоустройства и будущего.
— Потом? Лучше никогда. — Меня передернуло.
— Как знаешь. — Он вернулся к тому с чего начал — к приемнику: — В Тоннеле Счастья я бываю редко, но стараюсь туда захаживать. Как видишь, там, кроме использованных шприцов, можно найти много чего интересного. — Он включил приемник. Зашипел динамик. — Вещь старая, антенна держится на соплях, но, если ее направить, — он поднял его под потолок, направил надломленную телескопическую антенну к темноте подвала, шагнул в сторону. Из динамика начали доноситься уже не хрипота с шипением, а что-то более-менее внятное, что-то, похожее на голос ведущего, — можно словить весьма сносный сигнал.
Охваченный интересом поиска лучшего сигнала, я одолжил у него приемник, надеясь не заразиться от него сифилисом, добропорядочно оставленным на его корпусе предыдущим владельцем из Портала Героинщиков, попросил кусок медной проволоки (видел его еще в прошлый раз), и примотал ей конец антенны к канализационной трубе, по которой как раз проплывали «подводные лодки», не способные утонуть. Колесиком, передвигающим ползунок по FM-частотам, настроил волну вещания. Качество еще оставалось не лучшим, но из динамика звучала уже настоящая мелодия, песня, от басов которой он захлебывался. «Ты горишь как огонь» повторялось несколько раз, и эта фраза из припева популярного исполнителя вновь разожгла во мне ненависть к Козлову.
Я вновь размечтался, что увижу его сгорающим в автомобиле директорши под эту композицию, только с хрипотой не из динамиков, а из запеченного горла Козлова.
Дослушав песню, строчка из которой стала моим гимном, я приглушил звук, выключил радиоприемник, чтобы не садить батарейки, и рассказал Витьке обо всем, начиная с пожарной тревоги, устроенной моими руками, во время которой погибла милая старушонка, над телом которой надсмехался этот ублюдок, заостряя внимание на карнавале безумия, устроенном в школе в его честь по, несомненно, инициативе «я что-нибудь придумаю», с которой он имел губной контакт и что-то общее, и заканчивая тем, для чего, собственно, мне нужна была его помощь — для звонка Вике и рассказа ей всего того же, что он услышал от меня.
Витя ни разу меня не перебил. Он лежал на кровати с отрытой тетрадью и что-то в нее записывал. Я думал, он рисовал овалы и круги, но нет, издалека я видел записи, вблизи же — непонятные каракули. Я пожалел, что Витька не учится в школе и не умеет писать. Потом же в каракулях я разобрал стенограмму. Узнал не целиком, а только несколько символов, которые знал и которые более всего были на них похожи: человек, помощь, вопрос.
Стеснение сменилось завистью. Позже Витька, перед тем как я побежал домой, а он остался в Курямбии заканчивать ремонт и уборку, показал мне свое сокровище, спрятанное в темноте подвала, скрывающееся от назойливых комаров в старинном чемодане, найденном в уже известной мне Утопии Грешников, у бочки, в которой бомжи жгли костер и грелись.
Книга, которую он мне показал на несколько секунд, называлась «Стенография». Имя автора я разобрать не смог — обложка сильно потрепалась, а по обуглившемуся уголку было понятно, что она чудом уцелела. Витька же сказал, что и сам чудом уцелел аж три раза: когда доставал ее из пламени, когда костровой хотел пырнуть его ножом, когда едва не угодил в открытый канализационный люк в Тоннеле Счастья, перепрыгивая горку окровавленных игл, боясь заразиться от них, как и я от радиоприемника, сифой. Верил я в его историю с трудом, а вот завидовал с непередаваемой легкостью.
