Когда Витька отнес учебник по стенографии в тайник (мне до сих пор остается догадываться, чем же еще он способен меня удивить), вернулся в освещенное мерцающей лампой арт-пространство, уткнулся носом в иероглифы, небрежно выведенные карандашом средней твердости, и произнес, поправив на носу невидимые очки:
— Начнем по порядку.
После его фразы очки поправил я. Существующие, запотевшие очки. Очки, одна душка которых была отремонтирована ниткой и эпоксидной смолой, другая — синей изолентой. Очки, которые с каждым новым днем нравились мне все меньше и меньше, которые я уже готов был выбросить при любой возможности, но продолжал носить, потому что так было нужно. Они и сейчас на мне, Профессор.
— Ты так запугал своего одноклассника, что он навалил в штаны… Потом ты помог ему избавиться от следов… дерьма. — Он посмотрел на меня хмурыми глазами, мне стало не по себе. — Ты надавил на тревожную кнопку, и пожарная сигнализация, как выстрел стартового пистолета, дала начало хаосу и давке, в которой пострадала… умерла уборщица…
— Бабушка Люба. — Я помрачнел.
Он сверился со стенограммой. Кивнул.
— Бабушка Люба… Все верно. Позже ты выкрутился на двух допросах: с классной и с директоршей. — Теперь уже кивал я, подтверждая каждое его слово. Рефлекторно кивал. Я мог бы заменить кивающую собачку, установленную на приборной панели семейного автомобиля. Раньше она меня забавляла, тогда же я мечтал от нее избавиться, чтобы она больше никогда мне не напоминала о третьем допросе — допросе Витьки. — Этого тебе было недостаточно. Пользуясь случаем, ты спихнул учиненное тобой на Козлова, который бесил тебя изначально и пробесил в этот раз. И у тебя получилось… вернее, тебе так казалось, пока «я что-нибудь придумаю» не сделала то, что ты ожидал, с точность до наоборот. — Я мысленно сдирал с себя волосы, нога дрыгалась в реальности. Хотелось убежать и больше никогда не возвращаться ни в Курямбию, ни к этому разговору, ни к прошлому. — Потом ты видел… Как ее?..
— Кого?
— «Я что-нибудь придумаю».
— Валентину Рудольфовну?
— Точно. — Витя сверился со стенограммой. — Ты видел ее и Козлова сосущимися в ее тачке, на парковке для автомобилей учителей и персонала школы.
— Два раза.
— И оба раза у тебя не получилось заснять их, потому что…
— Я лузер, — закончил я, хоть и прекрасно понимал, что он скажет: «Твой телефон оба раза был разряжен».
— М-да…
Он вставил карандаш в зубы, «затянулся», выдохнул. Постучал концом с резинкой по лбу. Щурясь, посмотрел на мерцающую лампу. Задумался. Перебирая пальцами и загибая их, что-то прикинул в уме. Окатил меня холодным взглядом. Меня пробрала дрожь от зрачков до пят, до кончиков пальцев рук, до кончика каждого волоса на теле. Я пожалел, что не взял тебя с собой. Больше такого никогда не повторится.
Было неловко. Я пытался отвести глаза в сторону, чтобы не смотреть в его зрачки, замораживающие тело, заставляющие стыдиться, но он не позволял этого сделать, словно держал мои глаза на поводке, словно его обладали такой силой притяжения, которой не обладает самый мощный магнит. Словно в его глазницах были не глазные яблоки, а два сжатых в миллиарды раз Юпитера, гравитация которых действовала только на мой взгляд.
— Что? Что… блин… ты… так… на… меня… смотришь? — сжав волю в кулак, отлепив сухой язык от неба, сумел произнести я и моргнул.
Почувствовал облегчение. Его взгляд изменился и больше не казался таким холодным, устрашающим. Его зрачки больше не притягивали мои, и я то и дело косился на мозаику Пенроуза, только-только проявляющую на стене свои истинные формы, становившуюся четкой.
Витька сменил карандаш синим маркером, подошел к картонной стене и в той точке, куда были повернуты мои глаза, поверх пиктограмм мужских половых органов в несколько проходов вывел три больших, жирных, совершенно разных и до боли яйцах похожих друг на друга символа. Они одновременно напоминали собой и письменные буквы латинского алфавита, и иероглифы. Он обвел их несколько раз, сел рядом со мной, положил руку мне на плечо и произнес с грустью:
— Да, друг, это, конечно же… — Он выдохнул. Я повторил за ним и ссутулился, почти сгруппировался. Голос его резко стал другим — веселым: — КРУТО! Это просто чума, чувак! Крутизна! Отвал башки! — Он взъерошил волосы, подтолкнул меня и, не боясь быть услышанным жителями первого этажа, воскликнул: — ЮХУ! Илюх, ты просто БОМБА! ПУШКА! Я ваще!.. Как ты!.. Охренеть! Если бы!.. Если бы!..
— Что — если бы?
Он тряс меня за плечи, глаза его полыхали от возбуждения. Мне явно становилось лучше, когда я видел его таким. Его прежний грозный настрой сменился, Витьку словно подменили. Словно перевернули монету. Он тормошил меня, а я оставался тряпичной куклой в его сильных руках и ничего не понимал… но осчастливливался, если есть такое слово.
