— Видео?! — просиял Витька. Глаза его горели. Он сел рядом с Викой, чтобы первым увидеть отснятый материал. Он готов был отдать что угодно за показ той киноленты, даже учебник по стенографии и радио на батарейках, да только она его разочаровала:
— Упс! Проговорилась! Да, я не только видела их, но еще и снимала. Запись есть на старом мобильнике. Снимала я их как раз для того, чтобы потом шантажировать, но тогда для шантажа она не пригодилась, а для мести сейчас не сгодится.
— Почему? Давай выложим запись в сеть. Их же осмеют! Им не будут давать прохода! На них будут показывать пальцем! — разгонялся я, опережая ход мыслей. — Они! Как мы! Мы должны! Ты точно! Вика! Он снял тебя! Она тебя выгнала!
— Илюша… — Она поправила мою бейсболку (пыль залетела в ноздри, что захотелось чихнуть) и протерла запотевшие очки (я их точно выброшу). — Они — совершеннолетние люди. Да, ты не ослышался. Игорю еще в девятом классе было восемнадцать. Скоро ему стукнет двадцать один. И что? А то, что это нам абсолютно ничего не даст. АБ! СО! ЛЮТ! НО!
— Но…
— Ты знаешь, что стало с популярной блогершой, на секунду засветившей свою «ватрушку» в социально сети?
— Что? — спросил я.
— Ничего, кроме массового притока подписчиков. А что получил футболист, наяривающий балду на камеру своего мобильника? Общественное признание. Вот и вся арифметика. Поэтому… не знаю, что будет чувствовать директриса, завидев свое домашнее видео на всех телефонах города, а вот Козлов точно кончит от экстаза, набрав популярности. Ой! — Вновь шлепок по губам.
— Вика, ты точно уверена, что Козлову вот-вот исполнится двадцать один? Он пошел в школу…
— Не важно, во сколько он пошел в школу. Важно другое — сколько раз он оставался на второй год. Золотая медаль — прихоть директрисы, которую он ублажает.
— Откуда тебе все это известно?
— Знаю, а откуда, уже не имеет значения. Постой-ка… вы мне не верите?
Я верил каждому ее слову, а вот Витька требовал доказательств. Ему нужно было посмотреть то самое видео, которое она сняла, от которого у него горели глаза, от которого поднялась и оттопыривала штанины его «стрелка компаса». Когда он заметил мою широкую улыбку, как глазею на его ширинку, бочком-бочком, вдоль стены, спиной к Вике, подобрался к выхожу и испарился в темноте.
Мы вновь остались наедине. Спать не хотелось, но бессонная ночь давала о себе знать. Мы легли. Вика расположилась на моей лежанке (ее ноги свисали на пол), я — на Витькиной. Мы смотрели в потолок. Из шипящего динамика радиоприемника прозвучали две иностранные песни и одна русская, из всех слов которой я разобрал только «ты мой краш». Что бы они ни значили, я до сих пор их напеваю.
Если бы в Курямбии было окно, я бы уставился в него и не заметил паука, проползающего из угла к черному проводу, на котором свисала мерцающая лампа. Больше я паука не видел, он где-то спрятался.
Из темного коридора не доносились Витькины звуки. Казалось, он притаился, спрятался, как и паук. Слышно было только протекающую, булькающую в канализационной трубе воду.
Часы на мобильном показывали 04:01, а за одну минуту до этого запись диктора прошипела из приемника: «Доброе утро, Слобург!» — и началась новая композиция, в которой я не смог разобрать и двух слов. Вика же, похоже, наоборот — знала песню наизусть. Она беззвучно подпевала (губы ее шевелились), покачивала головой и ногой в такт музыке. Вскоре и я присоединился к ней, но уже только к следующей композиции, все равно не разбирая ни единого слова, и перестал, когда приемник затих. Сдались обессилившие солевые батарейки.
В 04:19 Витька нарушил тишину Курямбии, в которой мы вот-вот бы уснули:
— Подъем, зайчики! — Мы вскочили. — Чего перепугались? Сидите, сидите… Я лишь хочу сказать, что вы, когда снова остались наедине, так и не проронили ни слова. Или у вас уже есть какой-то план, какие-нибудь идеи? Нет? Тогда чего вы тут распластались? Уставились в потолок и слушаете, как жители дома, работающие с пяти-шести утра, ходят срать и смывают воду! У меня складывается впечатление, что вам обоим ничего не нужно. Что у меня больше интереса отомстить этому вашему козлу, а для вас месть — повод встретиться.
— Витька… — промямлил я, глазея то на него, то на Вику.
— Мы не… — точно так же промямлила она.
— Значит так! — пригрозил он, уперев руки в бока и наблюдая на нас свысока. Ну как свысока? На меня — свысока, на Вику — нет; она сидела на кровати, он стоял на полу, а глаза их были на одном уровне. — Либо вы оба нахрен уходите из Курямбии и больше сюда не возвращаетесь, либо начинаете накидывать варианты, а я вам помогаю. Решайте сами. Быстро. Даю вам три минуты. — Он взглянул на часы на запястье, которых у него не было. — Время пошло.
