– Тьфу ты. Наконец-то, – дальше я скорректировал залп и накрыл новую площадь, потом таким же образом прочесал огнём всю территорию, где могли находиться боевики. Подал новую команду и, стоявшая в трёхстах метрах от деревни, дальняя часть здания фермы взорвалась красной, кирпичной пылью от попадания в неё снарядов. В этот раз первый дивизион стрелял ювелирно: все двенадцать снарядов ложились как в копейку. Я перенёс огонь на другую часть фермы и она тоже разлетелась, равномерно разбросав кирпичи по окрестностям: все снарядов легли по зданию.
– Борис Геннадьевич, вот это да, вот это огонь, – командир уже забыл досадное начало огня и обиду, даже приплясывал, наблюдая за результатами стрельбы. Скорректировав ещё раз огонь, и разнеся ещё одно здание, я остановил ведение огня.
– Полтава, в чём дело? Почему произошла ошибка? – Начал разбираться с начальником штаба, когда командир ушёл к себе.
– Лесник 53, это я ошибся на четыре километра в нанесение цели на карту, – я досадой плюнул на землю и повернулся к Чистякову, который уже пять минут мялся около меня с новыми аккумуляторами в руках и начал новый разнос.
– Алексей Юльевич, я делаю вам не просто замечание, а капитальное замечание. Последнее время стал замечать, что вы небрежно исполняете свои обязанности. Результатом этого оказалось, что я – начальник артиллерии полка, во время боя, остался без связи. А вы, заступив на дежурство, подчёркиваю – на Боевое Дежурство, поленились проверить состояния связи, заряженность АКБ….
– Товарищ подполковник, да я не понимаю…., – тоном обиженного ребёнка начал было оправдываться капитан, но я его прервал.
– А вы и не хотите понимать. Вам гораздо проще выполнять мои приказы. Причём, выполнять спустя рукава. Алексей Юльевич, пойми меня, только правильно пойми: мне сорок четыре года. По возрасту и жизненному опыту я консерватор и, принимая решения по какому-либо вопросу, придерживаюсь своего багажа знаний и своего практического опыта. Вы же все намного моложе меня: тебе двадцать семь лет, Гутнику и Кравченко и того меньше. Да вы должны кипеть, должны быть генераторами свежих идей, которые должны хлестать из вас в разные стороны. Предлагать мне всё новые и новые способы, методы поражения противника, а я как консерватор должен их давить, давить, не разрешая их применять, а вы мне доказывать, отстаивать свои идеи. Ничего я от вас такого не вижу. Вы так себе, и Гутник тоже исполнитель. Так…, Кравченко ещё как-то пытается реализовать разные свои мысли. Что-то выдумывать. Ну, а в общем, все вы плывёте по течению. Забегая в будущее, хочу сказать, что я не хотел бы видеть тебя, после войны моим старшим помощником. Извини, но ищи себе новое место. Я, же со своей стороны, дам тебе все положительные характеристики, но давай расставаться.
Чистяков обиженно вздёрнул подбородок, но спорить со мной не стал, хотя я молчал, ожидая ответных слов на моё заявление. Я уже пожалел, что высказал свои мысли сейчас в слух. Надо было бы это сказать, потом – после войны. Но что было сделано, то сделано. При всех своих положительных качествах старшего помощника, у меня не лежало сердце к Чистякову. Был он хвастлив, заносчив: если меня он воспринимал как начальника, то Кравченко он не любил и часто попросту оскорблял последнего и мне неоднократно приходилось останавливать его в своих нападках на последнего. Был слаб на выпивку, очень быстро хмелел и уже не мог остановиться, теряя чувство ответственности.
…. – Товарищ подполковник, – я поднял голову от карты. Передо мной стоял прапорщик с роты связи, – это вы стреляли полтора часа тому назад по Красностепновской?
– Да, а в чём дело?
– Да мы попали под ваш обстрел.
Я заинтересованно откинулся на сзади стоящий стол: – Ну и как впечатление?