Я спрашиваю: «Что такое?» – и говорить не могу. Дышать не могу. Он меня посадил на какую-то деревяшку. Сам стоит передо мной на коленях, в снегу. Уже без полушубка. И только говорит: «Дочка, ну, дыхни! Я прошу тебя, дыхни!»
А я только открываю да закрываю рот. Открою – закрою. Потом икнула. Он говорит: «Ну, икни ещё, икни!»
Ещё раз икнула. Потом начала по чуть-чуть дышать – словно красть воздух. Слёзы у него на щеках замерзают, а он говорит: «Поглубже!»
И я задышала. Он постоял ещё немного рядом, а потом сказал: «Так, ни до чего не дотрагивайся».
Я возмущаюсь: «Как же так!? Я ведь замёрзну!»
Без работы нельзя было. Мороз. И болото на 3 километра кругом. «Я хоть немного, – говорю. – Буду палочки носить».
Он за мной потом всё время присматривал. После работы я пошла в столовую. Прихожу, а он мне говорит: «Беги скорее к начальнику транспорта».
Пришла. Начальник говорит: «В медпункт. Берёшь справку, потом в профком, берёшь путёвку – и завтра же в стационар на 2 недели».
И меня отправили в подростковый стационар, где спасали таких, как я. Уже потом мне врач объяснила, что от напряжения мышц я сдавила себе грудную клетку, и она зажала легкие. А если из лёгких кислород не поступает в мозг в течение 7—8 минут – уже покойник.
На складе, где работала мама, можно было кушать всё, что угодно. Но вынести нельзя было ни грамма. Трибунал. А как это всё можно пережить, если дома ребёнок голодный!?
У мамы были резиновые сапоги. Она туда, бывало, насыплет крупы какой-то. Приходит домой, а сапог снять нельзя. Потому что за те 3 километра, которые она идёт, крупа утрамбовывалась – хоть режь это голенище!
Она застилает клеенку на кровать. Ложится, ногу кверху – и крупа потихоньку высыпается.
А ночью под этой клеёнкой мы спали. И по нам сверху крысы бегали.
1943 год. Идём мы с работы. Поздно. Мне захотелось в кустики. Я забежала в лесок. А там громадные ветки – и ягоды желтые висят. Тогда я не знала, что это за ягода. Боюсь попробовать. Думаю, а вдруг что-то ядовитое? А так хочется попробовать! Взяла и съела одну ягодку. Сладкая!
Я догоняю остальных. Никому ничего не говорю. Рано утром достаю на кухне миску. И иду туда. Обобрала всю. Килограмма два, наверно, собрала. Возвращаюсь, захожу, а все глаза вытаращили: «Где ты взяла?»
Я спрашиваю: «А что это такое? Я боялась попробовать, как следует, но они сладкие».
«Так это ж малина!»
И все с чашечками подходят.
«Скажи, где?»
Я говорю: «Там нет больше!»
Всё-таки одна женщина заставила меня отвести её туда, чтобы по листьям убедиться, что это действительно малина.
По дороге со школы я заходил на почту. Сидел там, делал домашнее задание. А часов в 7—8 мама возвращалась с работы, забирала меня, и мы шли домой.
От дяди мы тогда переехали в один из пустующих дачных домиков неподалёку. Однажды подходим к домику – дверь взломана. В тех краях размещался штрафной батальон. Штрафники, человек 6 – на немецком Харлее ездили по дачным домикам, подбирали, где что можно. У нас украли одеяло и ещё что-то.
Когда мы проехали Ладожское озеро, нас посадили в вагоны – теплушки. И отправили в Киров. Все больные, измученные, много детей и стариков. Мамочка моя всем старалась помочь. Когда поезд останавливался, выбегала – кому водички принести, кому ещё что-то. Однажды она опоздала на поезд, и я уехала одна.
Мама разыскала, когда меня уже хотели в детдом отдать. Я в Кирове уже была. Сидела на вокзале в детской комнате.
Люди тогда хорошие были. Помогли маме. Начальник вокзала, где она задержалась, связался с поездом, узнал, где конечная остановка, где кого высадили. Я ведь там не одна такая была. Деток много осталось. Потому что по дороге умирали и мамы, и бабушки.
Так мамочка меня догнала, и мы остались в Кирове.
Недалеко от нас, в бывшем туберкулёзном санатории, размещался штаб 23-ей армии. Там были такие люди, как командующий армией Черепанов, генерал-лейтенант Самсонов.
Мама устроилась там в ремонтно-пошивочную мастерскую. Ей дали какую-то комнатёнку, и мы там жили.
Там же жил парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, Костя Курочкин.
«Давай, – говорит мне как-то, – поедем ко мне домой, в Парголово».
Это километров 8—10 от нас. На лыжах через горы. Туда мы как-то приползли. А что там делать? Там голодно, холодно, как и везде. Он посмотрел, на него посмотрели. И пошли обратно.
Мы пришли домой на этих лыжах где-то в час ночи. Мама, конечно, вся извелась. Но когда мы приползли, она увидела моё состояние – и даже слова не сказала. Раздела, положила спать. А наутро уже, конечно, дала прочусон и мне, и Косте.