Мы жили в деревне Сичи. Моей троюродной сестричке было 6 месяцев. Ирка Меховская. Потом, кстати, стала призёркой Олимпийских игр по плаванию в Мюльберне. А тогда она только родилась. И ей давал детское питание. Но за ним нужно было идти в Токсово – 3,5—4 км. И меня, 8-летнего мальчика, посылали туда. Давали литровую банку, и я нёс её в руках.
А на дороге была песочная гора. Называлась Комендантская. И я решил по ней спуститься. Где-то споткнулся. И сам упал, и банка у меня покатилась. И принёс я вместо 300 г, наверно, грамм 80.
Моя и Иркина мамы между собой обсуждают: «Вот, наверно, съел по дороге».
А кто-то услышал и говорит: «Дуры! Как в руках нести банку!?»
Ручки-то маленькие. Вот она у меня и выскользнула.
Когда меня мобилизовали, сами понимаете, я была убита горем. Да ещё и мобилизовали!
Нас сразу начали откармливать. Давали на 200 грамм хлеба больше, чем солдатам на передовой. 600 грамм. Но карточек у нас не было. Мы были на военном положении. И 500 грамм хлеба полагалось за перевыполнение нормы. Его можно было сразу взять или постепенно.
Я бы съела мешок хлеба. Глазами. А тут не могу есть – и всё. Я взяла эмалированную чашку, туда крошила хлеб, наливала воды, ставила на плиту и мешала. У меня получалась каша. Там настоящий хлеб был, без примесей. Сами пекли. Выходила пшеничная каша. Так я разрабатывала желудок.
1 сентября я пошёл в школу. Она находилась в Токсово, возле Кавголовского трамплина. Мама пошла на работу на железную дорогу – шпалы таскала. Тяжелейшая работа!
Ближе к зиме выяснилось, что неподалеку открыли воинский продуктовый склад. Туда приходили посылки с большой земли. Они взяли людей разбирать и сортировать эти посылки. И мама попала в их число.
Я со школы прохожу мимо, стоит часовой. Говорю: «Дяденька, пусти! У меня там мама работает».
Иной раз и пропускали. Подхожу к столовой. А заведующая – жена майора. Такая она была, что и не скажешь, что Блокада. И дочь их, Злата, там работала. Заведующая говорит: «Златочка, покорми мальчика!»
Злата отводила меня за стол и давала что-то покушать.
Тётя Таля написала мне письмо: «Будут спрашивать, говори, как есть». А я уже и забыла, как всё было.
И вот, работаю. Приходит мужчина с портфельчиком. Бригадир говорит: «Иди, это тебя!»
Директор предприятия специально освободил нам свой кабинет. Следователь начал спрашивать меня издалека: кто мои родители, где папа, где мама. И всё такое. Потом стал показывать мне фотографии тёти Тали: «Кто это?»
Я отвечаю: «Это тётя Таля, я с ней работала. Мы недалеко друг от друга жили, и я к ней часто прибегала, как ко взрослому человеку. Потому что я одна, сирота».
Потом показал мне фотографию женщины – молодая, интересная. Я говорю: «Я её не знаю». Это была убитая женщина.
И Ольгу показал, говорит: «Кто такая?»
Я отвечаю: «Я не знаю. Знаю только, что тётя Таля называет её золовкой».
И вот, он начинает меня расспрашивать. Когда приходила за топором? Когда приходила за мясорубкой? А я говорю: «зимой» или «в январе».
А ему нужно точно. Как он меня мучил! «Ну, напряги мысли, вспомни, когда: число, месяц».
Уже 10 часов вечера. Я говорю: «Теперь я в столовую не попаду». Он отвечает: «Попадёте. В столовой накормят. Я отвезу».
Даты я так и не вспомнила. Но он понял, что я говорила правду. Позже я узнала, что эту Ольгу посадили на 10 лет за убийство.
И произошло это так интересно. Тётя Таля заявила. Они пришли к Ольге: «У вас сын (или муж, не знаю) на фронте. Мы хотим вам помочь. Воды нет, постирать невозможно. Соберите бельё, мы отвезём в стирку».
А сами ходят, рассматривают. «А что это у вас кровь на стенах на кухне?»
«Та когда-то курицу резала».
Потом обнаружили кровь на окне. Она, наверно, через окно тащила что-то. А когда забрали вещи, там нашлось что-то той убитой женщины. Так они её и поймали.
От Токсово до Ленинграда – 20—25 км. А в другую сторону через 25 км – уже финны стоят. Как-то мама говорит: «Надо тебе съездить в Ленинград». Не помню зачем. Может, подстричься.
Прихожу на вокзал, поезд уже тронулся. Я бегу по перрону возле вагона и кричу: «Дяденька, останови!»
Выходит из тамбура мужчина. Одной рукой держится за поручень, второй меня за шкирку хватает – и затащил в вагон, как котёнка.
Мы грузили на платформу звенья: 2 рельсы, 9 шпал. Мы разгружали и несли их к штабелю. Снега по колено. Я держу под первые шпалы, бригадирша – за стыки. Вдруг – крик! Замерли. Бригадирша увидела, что сзади и сказала: «Держать!»
Оказалось, там канава чуть больше метра шириной. Кто-то упал и отпустил звено. Кто-то с перепугу отпустил. В итоге из 18 человек звено держали семеро.
Я ничего не поняла. Потом они спохватились, подхватили звено, положили.
Я стою. На меня смотрит пожилой железнодорожник. Подбегает, снимает свой полушубок, накрывает меня. У него слёзы бегут.