Наташа Гончарова звонит и зовёт в пятницу к себе на soirée{105}. Она живёт с сестрой, которая замужем за кавалергардом фон Глазенап. Подчёркивая всегда свою принадлежность к аристократии, Наташа и на этот раз, среди кучи любезностей, передала своё приглашение с предисловием, что-то вроде того, что хочет сделать мне сюрприз – позвать меня к себе. Это меня задело, и я, право, не знаю, пойду ли я к ней.
Письмо, поданное мне утром и написанное мне неизвестным почерком, похожим на мой, было от Ариадны Никольской. Наши пощёчины, полученные в почтамте, завершились неожиданной победой. Письмо гласит, что уезжая в Киев и жалея «если ваши замечательно остроумные письма, которые мне доставляют огромное удовольствие, останутся мною не прочитанными», она сообщает свой киевский адрес.
В полдесятого я пришёл в оркестровый класс, но, как и следовало ожидать, оркестр был представлен тремя учениками, и его распустили до осени. Черепнин долго говорил с нами об оркестровке, затем Дранишников играл свои вариации: смешение всех стилей, блестяще положенное на рояль; индивидуальности никакой. Когда Черепнин и Дранишников ушли, то я узнал, что скоро будут исполнять публично ансамбли пианисты, получившие 5+. Я остался подождать и позвонил об этом Максу. Захаров играл хорошо, но как-то не очень смело (сонату Франка). Рабинович играл уверенно и убедительно. Зейлигер хорошо. Затем мы с Максом пошли по домам, и я до вечера просидел за инструментовкой, а когда голова отказалась соображать инструментальные комбинации, делал клавир.
До одиннадцати инструментовал, а потом пришлось сесть за фортепиано и привести в порядок три части сонаты «g» для урока Анны Николаевны. В час пошёл в Консерваторию, но Анна Николаевна учила на дому. На уроке передо мною играли две такие плохие ученицы, что моя соната сошла совсем хорошо.
Дома немного позанялся, но скоро пришлось идти к Сабурову, который зачастил своими приглашениями. По дороге зашёл к Штемберям взять копию моего «Гавота», чтобы занести её Мещерским. У Штемберей открывает дверь Кокочка:
- А, Сэрж!
Выбегают сёстры:
- Сэрж! Сэрж!
Мамаша:
- Сэрж!
Папаша:
- Сэрж!
Шум, гам, я страшно тороплюсь, быстро свёртываю «Гавот» и отвечаю всем зараз, обещая в скором времени «прийти очень».
У Сабурова никого не было и было нудно. Слава Богу, всё это скоро ликвидировалось, и в десять часов я уже сидел за своей любезной партитурой. Старик Сабуров меня удивлял, жаря наизусть целую кучу музыки совсем не лёгкой, и наконец сыграл вариации Гензельта, которые он проходил с автором пятьдесят шесть лет тому назад.
С утра до половины третьего инструментовал. Я хвастался, что у меня в Концерте страшно прозрачный аккомпанемент. А между тем пришлось одолеть место, где весь оркестр с медью глушит солиста... Как ни странно, а я доволен этим местом.
В три часа был у «пломбира» (старик завёл хорошенькую помощницу), а затем продолжал работу. Переписывать каденцию сначала любопытно, а потом как-то глупо.
К Наташе Гончаровой я решил не идти и отправился на концерт Беляева. Я не помню, когда я был последний раз в симфоническом концерте - так это было давно, а потому мне были приятны все мелочи: встречи с музыкальными знакомыми и даже восхождение по лестнице в зал.
«Божественная поэма» Скрябина - прекрасная вещь, хотя местами скучноватая, неприлично длинная и иногда плохо оркестрованная (например, неудачный трюк с воркованием птичек; начало второй части; грандиозное повторение той же темы в конце - ибо струнные делают чёрт знает что вместо того, чтобы своим удвоением вдыхать жизнь в равнодушное трубленне этой темы медью).
Как антиподы к этой поэме были остальные вещи программы, отлично инструментованные, но подавляющие бездарностью содержания. Это: «От мрака к свету» Глазунова, «Апокалипсис» Лядова и романсы Вейсберг. Стыдно становилось за авторов.
Венцель, запинаясь и робея, просил меня аккомпанировать его оканчивающей ученице Концерт Шумана. Я с чрезвычайной готовностью согласился и пообещался завтра утром прийти к нему в класс для переговоров: ведь завтра у него берёт последний предпасхальный урок Люда Новикова и я, конечно, влезу в класс в тот момент, когда она будет сидеть за фортепиано. А то мне что-то никак не удаётся поймать «неуловимую княжну Людмилу».
В пол-одиннадцатого пошёл в Консерваторию к Венцелю для «переговоров» - попросту для Новиковой. Вход мой в класс был крайне импозантен, потому что Венцель вскочил и засюсюкал мне что-то «на ты» - я ему отвечал веско и громко, но... Новиковой сегодня не было на уроке. Я предложил сыгровку с его ученицей на понедельник в двенадцать часов, т.е. на время экзамена русского языка у княжны-невидимки, и вышел из класса злой.
