Так как вечером в Мариинском театре шёл черепнинский «Павильон Армиды» и шумановский инсценированный «Карнавал», то мы, крайне заинтересованные, постарались достать билет. Билеты все были проданы, и в три часа мы пошли в Лигово. Погода была то весёлая, солнечная и грязная, то закручивал отвратительный снег, который, падая, таял и через полчаса переставал идти. Вообще же было не очень тепло: градуса четыре выше ноля.
До Нарвской заставы ехали в трамвае, от Нарвской до Путиловского завода влезли на верхушку коночки. Дул ветер и было ужасно холодно, к Путиловскому заводу мы замёрзли. Решив, что в таком виде трогаться в пеший путь нельзя – полезли в какой-то гадкий трактирчик и спросили, нет ли коньяку.
- У нас всё есть! – ответил хозяин.
- В таком случае, дайте нам бенедектину.
- Пожалуйте-с – ответил тот и поставил на прилавок осьмушку литра.
Бенедектин был не совсем настоящий, а какой-то «Келлеровский». Выпив по рюмке, мы ощутили теплоту в наших жилах, «осьмушку» же запихнули в карман и пошли по шоссе. Одновременно с нами пошёл и снег. Но так как мы храбро не обращали на него внимания, то снег скоро перестал и его сменило солнце. Мы надеялись, что шоссе идёт по лесу или по полю, но ошиблись: всё время по бокам были дачи, деревушки и всякие обиталища, а под ногами лежал дощатый тротуар. Он был кстати, этот тротуар, ибо там, где он иногда прерывался, мы завязали по щиколотку в грязи. В трудных местах мы согревались глотком бенедектина и, осушив небольшой флакон, запустили его в лужу у дачи графа Шереметева. К шести часам мы бодро пришли на Лиговский вокзал и заказали себе обед. Голод – лучший повар, а потому обед был очень вкусен и съеден без остатка. Три постальки (Умненькой, Карнеевым и Ханцин) были опущены в ящик, а затем вагон первого класса радушно нас принял на свои красные диваны. На улице крутила метель, нам же было очень весело.
В восемь часов я был дома и отменил своё намерение ехать к Рузским, предпочтя заняться дневником. Вспомнив, что завтра Новикова держит экзамен и пишет сочинение, захотел разыскать черновик своего, писанного при тех же условиях пять лет назад. Рылся в «архивном» ящике своего стола, но не нашёл. Зато попалась целая куча моих старых писаний обо всём, что угодно – много забавного, и описание какой-то дуэли я даже читал Максу в телефон.
После вчерашней прогулки спал до одиннадцати, затем поиграл на рояле и пошёл в Консерваторию. Я пришёл туда без пяти час, в тот момент, как экзаменующихся по шестому классу приглашали засесть за сочинение. Кроме своих, была пропасть экстернов, а потому были шум и толкотня.
Вечером начал инструментовку Концерта. Я прежде хотел начать её только тогда, когда вся музыка, а в особенности фортепианная партия, будет детально сочинена. Теперь у меня осталось дописать несколько небольших пассажей, и я решил не ждать их, а начать инструментовку, пассажи же досочинятся между делом. Начал я писать партитуру с величайшим наслаждением. Ещё во время сочинения я вполне ясно представлял себе инструментовку; итак, дело сводится к распределению по строчкам партитуры лёгкого и прозрачного аккомпанемента, да к переписке фортепианной партии. Очень приятно.
В Концерте я сделал два открытия: во-первых, оказывается, что в нём нет ни одного самостоятельного оркестрового отыгрыша, и пианист, как сел за рояль, так не отрывается от него до последнего такта. Едва ли это нехорошо; наоборот, я думаю, что это будет создавать некоторое напряжение у слушателя и приковывать его к пианисту. Во-вторых, партитура выйдет менее длинная (численностью страниц), чем я думал, так как ввиду прозрачности аккомпанемента на каждой странице помещается больше одной строки.
Сегодня первое апреля, и оно проявилось в течение вечера. Я получил карикатуру на себя и на Макса. Сходства никакого, но исполнен рисунок в красках недурно. Изображает двух шикарных фатов во фраках; подписаны наши фамилии, а на обратной стороне:
Хотелось бы думать, что это от Ариадны, но ни к какому заключению я прийти не мог, хотя всячески вертел рисунок, выворачивал конверт, рассматривал штемпель и даже нюхал бумагу.
В девять часов я уже сидел за партитурой Концерта. Первый случай за зиму, что я вскакиваю так рано без принудительной причины идти на оркестровую репетицию.
Днём пошёл к Черепнину на урок, но Черепнин не пришёл, да в сущности нечего было делать.
Вернувшись домой, засел за партитуру. К девяти часам почувствовал, что довольно, и позвонил Максу, предлагая прогуляться. Он ответил «с наслаждением» и мы два часа гуляли, глотнув у Перетца по рюмочке шартреза. Придя ко мне чай пить, по некоторым буквам догадались, что карикатура – дело рук Карнеевых, а приписка касается наших насмешек.
