Я пообедал, одел смокинг и отправился на Офицерскую брать Умненькую на «Зигфрида». Я просидел у Умновых полчаса в симпатичном разговоре с Лидой и сёстрами, затем повёз её в театр. У Умненькой новый туалет и как всегда элегантный вид. В ложах направо Рузские, налево Володя Дешевов: мы с Лидочкой попали под перекрёстный огонь устремлённых на нас глаз. Первый акт мы сидели, уткнувшись в клавир настолько, что у меня свело бок от неестественного положения, и во втором акте мы «закрыли лавочку». В антрактах гуляли и вообще было мило, но почему-то для меня менее мило, чем на «Валькирии». Как оперу, «Зигфрида» я люблю тоже менее «Валькирии»: масса гениальных эпизодов (вступление, все появления Зигфрида, комическая характеристика Мимме, бодрая ковка меча, ругань Альбериха с Мимме, вступление к третьему акту, антракт в том же акте), но всё это так непомерно длинно, так ни для чего растянуто, что я буквально задыхаюсь от скуки.
Провожая Умненькую домой мы с нею поссорились (чуть-чуть) и сейчас же помирились, я на прощанье поцеловал у неё лапку, а она обещала позвонить мне завтра по телефону. Возвращаясь домой, я думал - неужели моя дружба с Умненькой пошла на убыль?!
Утром в малом оркестре, собравшемся неприлично неаккуратно, я дирижировал две последние части 4-й Симфонии Бетховена и, уступив затем место Цыбину и Дранишникову, встретил пришедшего Макса. Он сообщил, что Ариадна здесь и держит переходной экзамен на высший курс. Затем мы узнали от Николаева, что экзаменовалась она так себе, что она страдает малокровием (?!), слаба здоровьем и не оправдала возложенных на неё надежд.
Идя домой, мы пожалели, что не обладаем даром карикатуриста и не можем, например, нарисовать толстую Радочку и внизу написать что-нибудь касающееся её малокровия и в связи с этим неудачного экзамена. Но тут мне пришла гениальная мысль, которая и была выполнена в течение дня. Из имевшейся у меня группы Лаврова была вырезана задорная головка Радочки, к ней прилажено туловище другой толстой девицы, а это всё к вырезанному мною из картона силуэту рояля. Всё удалось прекрасно и толстая Радочка безукоризненно естественно сидела за фортепиано. Лавров был целиком вырезан из той же группы. Николаев (экзаменовал Никольскую он) был вырезан из другой группы, специально для этого случая приобретённой у Каспари, но так как на группе его туловище было закрыто учениками, то я отрезал один бюст и устроил так, что Николаев сидит за столом. Всё это наклеилось на тёмнозелёный картон, причём Радочка за своим роялем сидела справа, а Лавров был около Николаева, который как-бы отворачивался от него и улыбался.
Вверху было написано:
«Профессор (экзаменатору): - Ах, дорогой collega, пожалейте её, поставьте ей пятёрку! Ведь она страдает малокровием... Посмотрите, какая худенькая... (на ухо) и какая хорошенькая! (громко) Поправляя здоровье, ей пришлось гулять по Морской и всячески развлекаться, а не чахнуть у рояля, оттого она и жрала так постыдно!»
Внизу написано (рукой Макса):
«Но неподкупный экзаменатор не поддаётся ни сладкой речи, ни женским чарам, и с железной справедливостью ставит балл, не совсем похожий на пять с крестом».
Я с таким жаром работал над этим произведением искусства, что у меня едва не разболелась голова.
В семь часов поехал к Сабурову обедать, затем играть всякие ансамбли. Дипломат Персиани очень сведущ в музыке, а старик Сабуров крайне меня удивил, сев за рояль и бойко исполнив «Крейцерову сонату». Я постарался пораньше удрать. На прощанье Сабуров обещал познакомить меня с аристократически-музыкальным домом Зиновьевых.
Я вернулся домой со Спасской пешком. С удовольствием рассматривал блестяще удавшуюся карикатуру для Ариадны, с удовольствием прочёл месяц дневника и, довольный жизнью, улёгся спать.
Утром играл для Есиповой и писал дневник. Настроение было так себе. Полвторого пришёл в Консерваторию, где толкотня по случаю перехода на высший курс продолжается.
Я отправился в «аптеку» - в дом с аптекой, где обитает Аннониколаевна{104}. У Анны Николаевны было «настроение», а потому она очень свирепо поносила наших учениц, но почему-то со мною была ласкова, называя по имени-отчеству, и дала два билета на завтрашний концерт Дроздова.
Играл я ей «Полонез» As Шопена. Перед началом она заявила:
- Ах, уж эти мне полонезы! Никакой музыки - одна сплошная колотня.
Я не удержался, чтобы не вступить в препирательство:
- Что вы, Анна Николаевна! Среди колотни здесь масса хорошей музыки...
- Играйте piano! - топнула Есипова.
Вернувшись в Консерваторию, я встретил Макса, видел много лиц, смотрел, как сделано метание стрелы в «Алтаре» (подобный эффект мне нужен для скерцо).
Вечером с Максом пошли на концерт Акцери и внизу же встретили Умненькую. Концерт Акцери был довольно скучен и во всех отношениях ниже Жеребцовой-Андреевой, за исключением цветочных подношений, засыпавших эстраду.
