Вернувшись домой, немного почитал «У последней черты» Арцыбашева; хороший слог и вообще писатель отличный. Потом писал дневник. В «Музыке» огненная статья Мизантропа, сиречь Мясковского, о Беляевских концертах. Досталось и руководителям, и бездарным авторам, исполненным в концертах. Затем вопрошается, почему не играется Черепнин, Мервольф и прочие, в том числе и я: «молодой, кипучий С.Прокофьев»...
Вечером пошёл к Штемберам, у которых я обещал побывать на праздниках. Сони и Нади дома не было, Кокочка вёл серьёзные музыкальные разговоры, а папочка и мамочка относились ко мне ласково и даже с любовью. Просидев полтора часа, я удрал.
В десять часов аккомпанировал венцелевской девице Яцыно. Всё сошло благополучно. Глазунов был необычайно весел и даже изволил шутить со мною: в ожидании начала экзамена я сидел за столом, где обыкновенно продают программы: на столе стояла металлическая тарелка для денег, а самих программ ещё не было. Глазунов шёл мимо, увидел меня, засмеялся и шутливо сказал:
- Что это, у нас новая барышня продаёт программы?
Я ответил весело:
- Продавать-то продаёт, да только самих программ нету!
- Ну, а я всё-таки вам рубль положу! - сказал он и, щёлкнув рублём на тарелку пошёл дальше. Через несколько минут я пришёл в артистическую, где был и Глазунов. Он опять повторил свою остроту, что, мол, барышня, продающая программы, пришла. Потом любезно осведомился, ничего ли, если Яцыно будет играть не сейчас, а немного попозднее.
Не к добру весёлое настроение... запьёт!
Позавтракав у Лейнера, я вернулся домой, ибо меня очень тянуло к моему Концерту. Инструментовал однако мало, зато сделал порядочный кусок клавира. Пишу, оставляя пустое пространство для сольной партии, предоставляя её вписать переписчику с партитуры. При издании надо непременно сделать у партии Solo скобку фортепианную, а у партии сопровождения скобку оркестровую, тогда сразу будет бросаться в глаза: где оркестр, а где фортепиано.
В семь часов обедал у Сабурова, который, видно, очень любит меня. Обедал только его сын. Старик играл переложение Гензельта «Кориолана»{109}; очень хорошая увертюра, очень милое переложение и для 75-летнего исполнителя очень бойкое исполнение.
В течение утра сделал мало: три страницы интермецца; ужасно оно длинное. В два часа было условлено с Максом встретиться в Консерватории, на выпускном экзамене Николаева. Николаев сбрил бородку и очень забавен. Миклашевский, которого я считал не симпатизирующим мне, подошёл и с долей почтительного любопытства осведомился, правда ли, что у меня уже сочинён второй Концерт. Я удовлетворил его любопытство и любезно пообещал сыграть ему оба.
Я скоро вернулся, достав в библиотеке 2-й Концерт Листа, и мы с Максом следили по нотам исполнение этого Концерта николаевской ученицей. Этого Концерта я раньше не знал. У него прелестная первая тема, но как-то не ощущается вершин, если окинуть взглядом всю пьесу. Должно быть, они ощутятся, когда Концерт исполняется с оркестром. Фортепианный стиль очень интересен, но есть места и совсем неинтересные для пианиста. Констатирую этот факт для собственного успокоения.
После листовского Концерта стало крайне скучно - интересных лиц не было, и я ушёл писать Концерт. Сделал ещё пять страниц. В девять часов вечера пошли с Максом гулять. Дошли до Стрелки, а оттуда обратно до угла Каменноостровского и Большого проспекта. Большие прогулки нам теперь нипочём, и мы незаметно прошли весь путь. Затем сели в шикарный «турист» и развезлись по домам.
С утра до двух инструментовал интермеццо. Слава Богу, виден у него конец, завтра, должно быть, кончу. Но Боже мой, какое оно вышло длинное! Я совсем не хотел этого, а между тем выкинуть ничего нельзя, иначе пройдёт идея формы. Идея эта состоит в том, что из соль-минора музыка идёт куда-то, приходит к трио, а в репризе возвращается назад к соль-минору, причём большинство тем – в обращении, а общая тенденция - идти сверху вниз и от forte к piano; тогда как в начале тенденция - снизу вверх и от piano к forte.
Днём ходили с Максом к Фрелиху заказывать летние костюмы. Мы хотим красные. Когда я сказал об этом у Раевских, то там поднялся гвалт, а теперь у Фрелиха не оказалось желательной материи. Обещал поискать.
Вечером были гости, главным образом, Яблоньские, а с ними барышня, снимающая у них комнату, красивая пышная армянка, учится петь у Жеребцовой и хотя только с осени собирается в Консерваторию, но уже отлично знает разные консерваторские сплетни. Обо мне уже слыхала от Жеребцовой-Андреевой - сегодня была в восхищении от моей игры и от живости характера. Мне она сначала не очень понравилась, показалась груба, но потом приглянулась. Глаза её напоминают своею природной утомлённостью глаза 19А, но та вся тоньше, элегантней и лучше.
Мама слышала в первый раз скерцо из Сонаты Ор.14 и очень им восхищалась.
