Подремав в вагоне первого класса и вспомнив Умненькую в Куоккале, я сел в таксомотор и поехал в Консерваторию. Там я разыскал Моцейкевну, представился ей, сообщил ей, что Черепнин, не имея возможности придти лично, просил меня пройти с нею Концерт (это выглядело очень важно), и мы удалились в один из классов. Занятие состояло в том, чтобы условиться относительно темпов и намерений, словом «спеться».
Звонили Карнеевы и звали гулять или в кинематограф. Я сначала отказывался, потому что устал, но потом пошёл и мило провёл вечер в паре с Зоей; Лида была со своим будущим женихом, капитаном второго ранга. Мы гуляли, затем ходили в кино.
Утром играл на рояле, писал дневник, подсочинял «Ригодон». Настроение моё уравновешивается. На лето мы поедем с мамой заграницу; несколько дней назад я приходил в отчаяние при этой мысли, но теперь ничего не имею против и даже отношусь с некоторым любопытством. Беру себе право уехать, если очень соскучусь, к «Снам» в Петербург, а во всяком случае, к концу июля.
Звонил Наташе Гончаровой и мило беседовал с ней. Я видел её вчера, такую славную, но не успел подойти. Занимался с Позняковской, на манер как вчера с Моцейковной. Видел издалека тонкую 19А и испытывал желание с нею познакомиться. Дома вечером писал отставший дневник и говорил с Умненькой, зовя её завтра гулять. Она ответила, что очень рада.
Прочёл в газетах, что сегодня открытие Павловска. Чем с Умненькой гулять по Петербургу, не лучше ли потащить её в Павловск? Впрочем, она конечно испугается и едва ли поедет. Звонил ей по телефону. Она действительно сначала испугалась, но я послал её поговорить со старшей сестрой, доказывая, что мы в толкотню не полезем, а поедем раньше съезда, уедем до разъезда и отлично погуляем в парке. Через десять минут она позвонила, что, пожалуй, это можно устроить.
В двенадцать часов ко мне пришёл Карнович сделать всякие указания в его вариациях, после чего мы поехали с ним на репетицию.
По дороге он показывал Kunststück: одновременно свистел и напевал, получая два свободно контрапунктирующих голоса. Репетицию я начал балетом Шапошникова, потом учил вариации, потом Черепнин прочитывал аккомпанемент Концерта Чайковского, а я подыгрывал сольную партию на скверненьком пианино.
Вернувшись домой, я надел мой светлый костюм, чёрный галстук с красной полосой, взял палку Макса - его благословение - и на резвом извозчике поехал за Умненькой (в автомобиле не решился, чтобы не напугать). Умненькая всё ещё колебалась, пришлось убеждать и доказывать. Наконец, за несколько минут до отхода поезда, мы доехали, едва доскакали до вокзала и после второго звонка сели в вагон. Лидочка пришла в ужас, почему это в первом классе и даже хотела идти во второй. Прибыв в Павловск, мы прямо отправились в парк и весело гуляли до девяти часов. Вернувшись на вокзал, прошли в концертный зал и прослушали кусочек какой-то музыки, после которой наступил антракт и заставил нас испытать страшенную давку. Умненькая ушла поправляться в уборную, а я, ожидая её у двери, встретил маму, тоже приехавшую со знакомой дамой в Павловск. Я отклонил их претензии на меня и, дождавшись Умненькую, погулял с нею ещё час. Затем мы с Лидой пошли в поезд, но он был так набит, что пришлось бы стоять. Следующий шёл через четверть часа. Обратный путь был очень ласков: Умненькая жала мне руку, благодарила за поездку, просила звонить к ней и заходить, говоря, что всегда, всегда мне рада, а на её вопрос, когда же, наконец, я перестану на неё бросаться, я ответил:
- Как только разлюблю вас.
- А до тех пор я не могу быть спокойной?
- Ни на одну минуту.
Встал в пол-одиннадцатого. Посидел над «Ригодоном» и кончил его. Хотел было засесть переписывать его, но потом отложил до более свободного времени.
Сегодня на актовой репетиции должен был появиться Глазунов. Черепнин сообщил мне, что автор самолично будет дирижировать своим Концертом. Сначала это меня офрапировало{111} - я подумал, уж не происки ли это Цурмюленши и Моцейкевны? Но потом оказалось, что Глазунов с самого начала собирался взять палочку в руку - и я успокоился. Черепнин находил в этом хорошую сторону, что присутствие директора вызовет у оркестра более внимательное отношение к делу. Сегодня Глазунов репетировал с одним оркестром, без солистки, бесконечно долго, всю репетицию. Я подсел к Моцейкевне и мило болтал с ней всё время.
После репетиции был дома, затем заходил на полчасика поболтать к Колечке. Обедал и провёл вечер у Раевских, где дяди Сашино рождение. Играли в «винт».
Снился Макс: он собирался застрелиться; я пытался отговорить от этого, но он с такой ясностью и логикой доказал мне тщету его жизни, что я должен был согласиться с его решением.
Утром я пошёл на экзамен Гелевера в надежде услышать или, по крайней мере, увидеть 19А, с которой мне всё-таки хотелось познакомиться. Но она не играла и даже не присутствовала, и я ни с чем вернулся домой.
