Затем Захаров сказал, что я задал ему трудную задачу, которую надо обдумать, которую надо разрешить после того, как всё немного поуляжется... а всё же жаль, что только смерть Шмидтгофа толкнула меня к нему; он хочет верить, что стена была картонная, но зачем же я принимал её за каменную?!
Такими словами заключилось наше объяснение. Когда мы сели в трамвай, то, как мне казалось потом, мы чувствовали расположение друг к другу, но недоверие разделяло нас. Завтра Захаров с сестрой и зятем едет на Волгу до Саратова и двенадцатого возвращается обратно. Прощаясь, я сказал:
- Если вас на волжском просторе посетят какие-нибудь счастливые мысли, черкните мне два слова.
Мы пожали друг другу руки, и я вышел из трамвая.
Какое у меня было чувство?
Смутное. Но я был рад. Когда я бываю в чём-нибудь убеждён, я бываю сильным человеком и трезвым. Но это бывает, чем сильней, тем реже. Когда же на меня нападает сомнение, то Боже, как я слаб, как я беспомощен и как ужасно моё одиночество. Мне необходим друг, на которого я мог бы опереться, в которого бы я веровал и которого любил: дайте мне, на кого опереться, - и тогда я подниму всё, что угодно! Такой крепкой скалой и может быть Захаров.
Проснувшись утром и лёжа в столовой на диване (на котором мне теперь делают постель вместо моей комнаты), я было предался мрачным мыслям, но мне не дали тосковать, ибо подали партитуру вариаций Карновича, присланную автором. Всё утро ушло на её изучение, а в час я пошёл на репетицию. Я, видимо, осваиваюсь с дирижированием, потому что раньше ни за что бы не решился дирижировать так поверхностно выученную вещь. Теперь же я провёл всю репетицию, прочёл с оркестром все вариации, долбил их с ними три часа и заслужил похвалу Черепнина. Вообще мне с актом повезло: я уже имею шесть номеров, т.е. почти всю программу. Цыбин, кажется, ничего не получает и уезжает даже до акта, Дранишников может получить вокальный номер. Всё это очень приятно, хотя, угнетаемый ужасным происшествием, я не могу беззаботно радоваться.
Вернувшись домой, играл на рояле. Меня охватывала грусть, апатия и дикий ужас перед этой апатией. Потом это прошло, и я стал обдумывать, куда бы мне убить вечер, чтобы не сидеть дома. Одиночество, влекущее за собой чёрные мысли, наводит на меня панику. Боже мой, что же будет летом? Ведь все проекты путешествий рухнули, надо ехать с мамой заграницу, в чужие края, в одиночество. При этой мысли меня охватывает такая щемящая тоска, что я решил пока об этом не думать, тем более, что и мама не поднимает вопроса.
Сегодня вечером я собрался было пойти в Шахматное Собрание, но тут вспомнил, что в восемь часов вечера экзамен Жеребцовой-Андреевой. Я очень обрадовался и пошёл; там у меня могло быть много знакомых. Кроме того, я надеялся видеть Гончарову и Mlle Белокурову. На этот счёт я ошибся и сидел с Клингман, которая питает ко мне невероятную покорность. На экзамене оказалась и Умненькая, которая сидела, конечно, так. что к ней никак не подойти. Она издали кивала мне головой. Когда я вернулся домой, она звонила мне по телефону. Было приятно и легко на душе. Миленькая Умненькая!
В течение утра сделал корректуру Ор.4 и Op.11 и запаковал их Юргенсону. Я так увлёкся этим занятием, что не заметил, как пролетело время. Днём пошёл на экзамен Ауэра, но там было мало интересного. О смерти Макса я в Консерватории не распространялся - мне не хотелось, чтобы эта весть обратилась в одну из каждодневных мелочей, о которых между делом болтают праздные консерваторцы.
Когда вернулся домой, то опять чувство одиночества. Позвонили Карнеевы и сказали, что им передали из Териок, что в пятницу там видели на вокзале молодого человека в котелке, который имел до того растерянный вид, что обратил на себя внимание полиции. Ввиду того, что он не хотел назвать своей фамилии и не имел при себе паспорта, его арестовали. А так как он имел вид помешанного и упорно молчал, то его, продержав несколько дней в териокской будке, отправили в выборгскую тюрьму.
Это сообщение произвело на меня тяжёлое впечатление. Молодой человек в котелке, как помешанный разгуливающий по териокскому вокзалу, мог быть Максом, у которого не хватило сил застрелиться. Полусумасшедший, попавший в тюрьму, возвращающийся в Петербург, встречающий полуживую от горя мать, стыдящийся родни, неудавшийся самоубийца - о, какое падение, какой позор !!... При этой картине меня охватил страх, и если бы кто-нибудь мне сообщил в этот момент, что Макс застрелился, я пожал бы ему руку. Впрочем, Карнеевы вскоре опровергли известие. Им сообщили, что молодой человек был блондин и в барашковом пальто, а главное, не в пятницу, а в среду.
Я успокоился. Вечер провёл дома: смотрел партитуру Концерта Чайковского и балета Шапошникова, писал дневник.
