Писал дневник, а к двум часам пошёл на репетицию. Сегодня мне пришлось много дирижировать, главным образом сочинениями Карновича и Шапошникова. Прошёл также Концерт Чайковского с одним оркестром. Ужасно его приятно дирижировать. Во время репетирования «Вариаций» Карновича произошёл инцидент. В прошлый раз первый флейтист не пришёл; теперь же очень врал и в одном месте не сыграл темы. Черепнин закричал:
- Что-ж, у нас опять нет флейты?
Я ответил с моего возвышения:
- Есть, да играть не умеет!
Флейтист рассвирепел и буркнул:
- Вы нахал!
Создалось положение отнюдь недопустимое для дирижёра. Я хотел было устроить грандиозный скандал «с директором», но потом сообразил, что никому этот скандал не нужен и надо уладить дело самому. Я строго заметил флейтисту, что он не умеет себя держать в оркестре, что своими дерзостями он оскорбить дирижёра не может, а только доказывает свою невоспитанность. Я ужасно раскричался, щёлкая палочкой плашмя по нотам, оркестр притих и репетиция продолжалась.
В Консерватории слух об уходе Черепнина, получающего место директора Филармонии в Москве. Вот тебе и раз! Совсем пустынно будет без милого Черепуши... Хотя меня почему-то ужасно радует видеть его директором. Но кто же сможет его нам заменить?!
Вечером делал клавир Концерта. Звонил Умненькой, запрашивая её, не поедет ли она послезавтра на открытие Сестрорецка. Она пришла сначала, по обыкновению, в ужас и стала отказываться. Я не теряю надежды, хотя это ужасно скучно, что она такая пугливая.
Утром довольно неохотно проигрывал и учил Скрипичный концерт Брамса для дирижирования на акте. На репетиции дирижировал Концерт Чайковского с Баем. Приятно, хотя не совсем удавались оркестровые аккорды, падающие в промежутках между бегущими октавами солиста. Затем следовали Карнович и Шапошников.
Один из оркестровых музыкантов, мой старый знакомый, сказал мне, что оркестр учинил разбирательство моего вчерашнего столкновения с флейтистом; разбирательство привело к заключению, что я прав, флейтист - виноват.
Черепнин, которому я сообщил моё намерение ехать в Париж, очень обрадовался этому и сказал, что я отлично делаю, отправляясь в Париж.
Когда я вернулся домой, мама сообщила мне важную весть: звонил териокский лендсман о том, что найден труп Макса. Итак, дело кончено: Макс не скрылся за границу, чтобы искать там счастья, Макс не исчез бесследно, сгинув в озере или болоте, - дело яснее, проще и определённее: Макс застрелился, и труп его лежит на столе. Как совпадение с этим известием - одновременно пришло письмо Моролёва с фотографией, изображающей наш с Максом въезд в Никополь, и приписка, в которой Моролёв извиняется, что не ответил на пасхальные карточки Макса, «так как адрес его мне мало известен...». Увы, теперь он очень прост.
В пять часов приехал сам лендсман (или он помощник лендсмана) и передал мне лично то, что он знал. Прочтя в финских газетах, что под Выборгом найдено тело самоубийцы, он запросил выборгского лендсмана о приметах самоубийцы, которые все соответствовали приметам Макса. Найденная в кармане визитная карточка устраняла все сомнения. Тело найдено три дня назад в лесу вблизи станции Сяпние - первая станция от Выборга по направлению к Петербургу. Тело уже испортилось и перевезено в выборгскую покойницкую, Сайменская ул., 11.
Я известил о печальной находке Софью Ивановну. Решили открыть матери - всё равно, рано-ли, поздно-ли придётся. Софья Ивановна просила меня сделать это; сама она берётся успокаивать и утешать, но сказать матери «Макс умер» у неё не поворачивается язык. Я заехал за Софьей Ивановной и мы втроём - она, их близкий друг Гурко и я - отправились к Александре Николаевне. Софья Ивановна действительно боялась этого момента: она попросила нас войти и сказать без неё, сама же зашла в лавочку за нашатырным спиртом. Мы вошли в комнату Александры Николаевны, я впереди, Гурко за мной. Я был почти спокоен и на удивлённый взгляд Александры Николаевны сказал деловым тоном:
- Александра Николаевна, плохие вести про Макса.
- Его нашли?... - Да.
- Мёртвым?!! - Да.
Она вскрикнула и упала на пол мимо стула. Мы подняли её и перенесли на кровать. Вбежала Софья Ивановна. Начали приводить в чувство. Она то приходила в себя и начинала ужасно всхлипывать, то вновь впадала в беспамятство. Мы с Гурко сидели у окна и говорили о Максе. Оказывается, Макс незадолго до смерти просил Гурко поговорить с Софьей Ивановной, нельзя ли Максу прожить лето в её квартире, ибо он хочет всё лето сидеть и заниматься. Очевидно, у Макса была какая-то душевная борьба, он изыскивал какие-то способы выйти из заколдованного круга, он пытался начать работать, отказаться от блеска, признаться в своей несостоятельности, но... это так нешикарно, унизительно, скучно и безнадёжно- неинтересно, что он выбрал пулю. Так-то проще. Глядя на мучающуюся мать, Гурко сказал, что Макс всегда был чёрствым. Это верно.
- Письмо... он оставил мне письмо? - спросила Александра Николаевна.
Я ответил, что в письме ко мне он говорит, что писать матери не поднимается рука.
- Покажите мне это письмо!
