Мне суждено иметь милых каютных соседей, но непременно встающих в пять часов! Так сегодня поступил и мой англичанин, добрый сын своей церкви, ради воскресенья читавший с рассветом молитвы. Глаз мой то проходил, то опять слезился и очень портил путешествие. Мы шли открытым морем. Чуть качало, но не укачивало. Дул сырой ветер и я однажды, желая согреться, но не желая уходить с палубы, пил виски. Днём обыграл каких-то коммивояжёров в шахматы. Вечером качало сильнее, но я свыкся и мне хотелось, чтобы была буря. Я долго гулял по палубе, все уже ушли спать. Палуба длинная и приятная для прогулки. В двенадцатом часу я наконец устал и пошёл разыскивать каюту.
В семь часов мы причалили к Нью-Кастлю. Я простился с моим англичанином, который уже успел познакомить меня со своими племянницам, сухими, но не лишёнными интереса англичанками, немного напомнившими Умненькую, и звал меня к себе в гости. На пристани вскрытие чемоданов в таможне с поверхностным осмотром. Затем я в каком-то допотопном фаэтоне поехал по скверному городу на вокзал. Здесь меня удивили две вещи:
1) второго класса в Англии нет - первый и третий, причём третий удобный, мягкий, чистый и все едут в нём; первый класс для людей определённо богатых или солидно предубеждённых;
2) за багаж с меня ничего не взяли и не выдали квитанции: просто поставили в багажный вагон, а приехав в Лондон, я пришёл и, ни слова не говоря, взял.
Итак, поезд отбыл из Нью-Кастля, от которого было четыре часа езды до Лондона. Мчались мы с замечательной бойкостью: приятно было глядеть в окно и покачиваться в мягком кресле, хотя и третий класс. Виды в окно зелёные и симпатичные, красивее Германии, среднее между Швецией и Францией. Публика в вагоне интеллигентная и чистая, лучше второго класса провинциальной России. Нас пригласили скушать ленч и путь до Лондона проскользнул живо. В Лондоне я обошёлся без носильщика. Вспомнив, что я «сокол», забрал оба тяжёлых чемодана и маленький саквуаяжик, нанял такси, чётко произнеся адрес, и приехал в Clifton Gardens. Меня встретила сначала Мария Ивановна, а потом милые Андреевы. Лондонская жизнь началась.
Андреевы устроились на Clifton Gardens у своей знакомой Марии Ивановны, старой девы, помешанной на светских приличиях, но очень резкой и, в сущности, невежливой, русской по происхождению, но живущей двадцать лет безвыездно в Англии, однако обожающей всё русское, и в том числе особенно чету Андреевых. Для меня была найдена комнатка в соседнем подъезде, а завтракали, обедали и проводили время мы вместе. Сначала симпатия Марии Ивановны по инерции с Андреевых была перенесена и на меня, но на всякую её резкость я отвечал тем же и мы часто ссорились. Андреевы же были ко мне всё время замечательно милы.
В кармане я имел письмо от Черепнина к Отто Клингу, директору музыкального магазина «Брейткопф и Гертель» и большому ценителю русской музыки. Клинг, к которому я явился в цилиндре и визитке и с письмом Черепнина, оказался очаровательным господином, предложил мне прекрасную комнату для занятий в его магазине, с несколькими роялями, креслом, стулом и восхитительными карикатурами на музыкантов на стенах. В этой комнате в своё время работали и Черепнин, и Скрябин, и Рахманинов, и прочие русские музыканты.
Так как моим ближайшим музыкальным планом была переделка совсем заново «Симфоньетты» для концерта Зилоти, то я немедленно и принялся за работу, тем более, что комфортабельная комната располагала к ней. Каждый день около десяти часов я являлся туда и до первого часа работал, затем возвращался домой завтракать.
Дягилевский сезон был вовсю; Николай Васильевич через день должен был петь в опере. Я знал, что в Лондоне Нувель и, помня его склонность повертеться вокруг русских спектаклей, просил Николая Васильевича узнать в театре, не знают ли его адреса. Николай Васильевич спросил у Дягилева, а Дягилев, услыхав мою фамилию, сказал, что он хочет познакомиться со мной и имеет ко мне дело. Это произвело на меня чрезвычайное впечатление. Я ехал в Лондон, зная, как там гонятся теперь за русской музыкой, и надеялся завязать сношения. К Дягилевской антрепризе я давно относился с большим интересом и без сомнения очень хотел бы иметь дело с этим блестящим предприятием; когда же теперь само предприятие захотело иметь со мной дело, то это было не в бровь, а в глаз. Дягилев просил Андреева привести меня за кулисы и на другой день мы отправились. Предстоящее знакомство меня даже волновало. Дягилев, как личность, меня крайне интересовал; кроме того, я знал, что он крайне обаятельная личность.
