На первый раз Дягилева за кулисами не оказалось, но через день на «Соловье» мы встретились. Он был страшно шикарен, во фраке и цилиндре, и протянул мне руку в белой перчатке, сказав, что очень рад со мной познакомиться, что он давно хотел этого, просит меня посещать его спектакли, интересуется, какое впечатление производит на меня «Соловей», а в один из ближайших дней надо серьёзно потолковать со мной и послушать мои сочинения, о чём мы сговоримся через Нувеля. На этом расстались. Я скоро встретил Нувеля, который сообщил мне, что Дягилев хочет заказать мне балет. Между тем Клинг познакомил меня с Бантоком, директором Бирмингемской консерватории, милейшим господином, который увёз меня к себе на пару дней. В Бирмингеме было очень хорошо, я провёл приятно время и всех обыграл в шахматы. По возвращении в Лондон я получил от Нувеля письмо, что Дягилев приглашает нас завтракать. В означенный день я зашёл за Нувелем и мы отправились в ресторан. Дягилев по обыкновению запаздывает и мы минут двадцать ожидали в гостиной при ресторане. Нувель поддразнивал меня, что я в сущности чрезвычайный карьерист, и воображал, как я сейчас буду стараться устраивать свои дела с Дягилевым. Наконец появился Дягилев в сопровождении Мясина, это была последняя любовь Дягилева. Мясин был совсем молодой юноша; очень недурно танцевал в «Иосифе» Штрауса.
Завтрак был очень хорош и начался дынею, что мне понравилось. Начался разговор о балете. Я с подчёркнутой независимостью высказывал мои мнения, но Дягилев мало слушал и говорил о всяких тонкостях и подробностях новейших балетных течений, мало меня интересовавших. Например, что одни балетмейстеры придумывают движения вполне согласованные с музыкой, а другие делают из сценических движений как-бы контрапункт к музыке. При первом же удобном случае я постарался перевести разговор с балета на оперу. Поговорили об «Игроке», которого я назвал как замечательный оперный сюжет, но Дягилев не выразил никакого интереса к опере и сейчас же вернулся к балету.
После завтрака поехали в магазин Брейткопфа слушать мои сочинения. Я сыграл:
1) Вторую сонату,
2) «Маддалену»,
3) Второй концерт.
«Маддалена» понравилась меньше всего; в Сонате две последние части; а 2-й Концерт привёл Дягилева в полный восторг.
- Вот теперь надо завтракать сначала! - воскликнул он, желая сказать, что теперь он понял, о чём и как со мной надо говорить.
Мне было предложено кресло на все спектакли, а через несколько дней я был приглашён в салон отеля «Сесиль» для дальнейших разговоров. Всё было как следует: салон был ослепительно шикарен, Дягилев очень неаккуратен, затем подали чай и мы начали разговаривать. Дягилев придумал не более не менее, как поставить мой Концерт со сценой, т.е. чтобы я играл, а на сцене танцевали. Он даже имел ввиду сюжет, т.е. собственно не сюжет, а сферу, где можно искать его, что-нибудь вроде Леля и Снегурочки, только Леля не «мальчонку-пастушонка», а слегка гротескного, насмешливого.
Я сразу решил, что всё это нелепость, однако же нашёл политичным сразу этого не высказывать, постарался же навести Дягилева на мысль, что лучше и удачней выйдет, если мне заказать совсем новый балет.
- Я хочу обязательно, чтобы в будущем сезоне у меня шло что-нибудь ваше, а новый балет вы, пожалуй, не успеете сделать.
Был и ещё проект: сделать балет на сюиту из моих фортепианных пьес, которые я мог бы инструментовать. Во всяком случае мы должны ещё обсудить это вместе с Нижинским, который на днях приедет в Лондон. При упоминании о Нижинском у Дягилева неестественно заблестели глаза. Однако Нижинский не приехал, а вместо него Дягилев приходил слушать 2-й Концерт в обществе испанского художника Серт, который после каденции первой части, думая, что я не понимаю по-французски, закричал:
- Mais c'est une bête féroce{207}, - и очень извинялся, узнав, что я понял его.
Оба шумно восхищались Концертом, причём Дягилев, по моему мнению, поступил неосторожно: так расхваливать перед заключением контракта было с его стороны просто необдуманно. Между прочим, одним из моих достоинств он считал склонность к национальному стилю, который кое-где прорывался очень определённо, обещая много в будущем, но пока тонул в музыке интернациональной.
В промежутках между этими вечерами я довольно часто ходил в театр, где меня всегда ждало одно из четырёх кресел седьмого ряда, резервированных для Дягилева. В этот раз «Петрушка» мне доставил больше удовольствия, чем в прошлом году в Париже, и прямо-таки понравился. «Весну священную» в этом сезоне, к сожалению, не давали.
