Пришёл Городецкий. Мои сведения о нём были таковы: читал его мало, но читал; считал одним из наиболее талантливых теперешних поэтов: как внешность знал за человека с длинным носом. Оказался он не только с длинным носом, но и с длинным ростом, так что я, будто и не маленький, смотрел на него снизу вверх.
Но что важнее, под некрасивостью черт скользила какая-то нежность лица, голоса, манер, производя весьма очаровательное впечатление. Одет с некоторой экстравагантностью. Итог - привлекательный.
После обеда, за которым говорили только о войне, Каратыгин предложил Городецкому и мне выпить кофе на терассе и там поговорить о наших делах. На терассе я изложил положение вещей сначала с внешней стороны, т.е. для чего и когда должен быть сделан балет, а затем с внутренней, т.е какой балет желательно было бы сделать:
1) из русской жизни;
2) драматичный или юмористичный, но не просто так себе, т.е. чтобы был кипяток или лёд, но не тёплая водица;
3) сжато и сложно изложенный с быстро развивающимся действием;
4) чтобы не было моментов без действия;
5) чтобы он состоял из пяти-шести коротких картин в общей сложности на полчаса.
Городецкий, по-видимому; увлёкся идеей и сказал, что это как раз то, что он думал - написать вещь с одним сплошным действием. Затем я играл ему мои сочинения, он остался очень доволен ими, радостно сказал, что понял меня и знает, что надо, и, по-видимому, с удовольствием примется за балет. В дополнение я сказал, что хотелось бы начать балет с самого главного («так, чтобы зрители, опоздавшие к поднятию занавеса, уже не могли понять в чём дело». Городецкий: «Великолепно!!»). Кончить балет можно было бы дикой пляской, но сделать так, чтобы это была не пристёгнутая пляска, а кульминационный момент всей вещи, в которую бы влетела и на которой бы кончилась вещь. Городецкому это тоже понравилось. Как только он напишет черновые наброски сюжета, он пришлёт их в Кисловодск.
Распростившись с хозяевами, мы вместе вышли и на Каменноостровском расстались, крайне довольные друг другом. Вернувшись домой, я заявил маме, что мои дела с Сергеем Городецким готовы и я могу ехать хоть завтра. Даже лучше скорее выехать, а то дело клонится к войне и, случись таковая, начнётся такое движение по железной дороге, что не достанешь билета. Если начнут перевозить войска, то пассажирское движение может быть совсем прекращено. Дома обсуждали всякие планы и решили постараться завтра уехать.
Ночью много просыпался, боясь проспать, а встав утром, пошёл на городскую станцию за билетом. Отложили отъезд ещё на два дня и я достал билеты на воскресенье в Кисловодск. Заедем в Москву, чтобы положить там в банке в безопасный ящик процентные бумаги, а то говорят, Петербург плох в стратегическом отношении и в случае чего его защищать не будут. Я же для себя возьму безопасный ящик в Петербурге и положу туда нотные рукописи, дневники, письма. На городской станции видел экс-Никольскую. Она, очевидно, замужем за рослым офицером, который брал себе билет у соседней кассы. На неё все оглядывались, но она заметно подделала лицо. Меня она заметила и рассматривает, я делаю вид, что не замечаю её.
Днём рылся в столе и шкапах, выбирая то, что надо положить в несгораемый ящик: дневники, переплетённые и непереплетённые письма, нотные рукописи, «Жёлтая книга» и прочее. Всего чёртова пропасть, целый чемодан.
Вечером поехал в Павловск, где играла Тиля Ганзен. Гулял с сестрами Дамскими, заходил в артистическую к Ганзен. Обе сестры очень милы. Несмотря на военные приготовления, они съездили в Вильно и дали концерт, но едва вернулись обратно, настолько набиты поезда: все уезжают из западной России. В Териоки мне тоже не удастся попасть: Финляндия усиленно комплектуется войсками и для дачников ходят лишь два поезда. Воображаю, что за толкотня. Цецилия играла хорошо и имела большой успех. Но второму отделению не суждено было кончиться: какой-то оголтелый тип стал громко читать телеграмму о разрыве сношений с Германией, публика взволновалась, стали кричать «ура», появились флаги и концерт сменился манифестацией. Какой-то любитель музыки обиделся, что мешают наслаждаться, но его побили и он еле убежал от воинственной толпы. Кто-то плакал, на улице громко кричали «Долой Австрию», какой-то знакомый скрипач испуганно держал меня за рукав. Я походил с Дамскими в толпе и, простившись и посоветовав приехать в Кисловодск, отправился в Петербург, где для меня была приготовлена ванна. В поезде все лица были серьёзны и озабочены - война с Германией дело солидное. На неё можно смотреть двояко: если посмотреть с нормальной точки зрения, то это ужас, от которого волосы дыбом становятся; если же посмотреть с исторической, то это страшно интересно!
